«Последний садовник. Финал»
Тим оказался хорошим учеником. Он не боялся запачкаться в земле, не плакал, когда натёр первые мозоли, и довольно жмурился от ласки жгучего солнца. Аккуратно поливал грядки, помогал Элиасу чинить забор. А по вечерам сидел на крыльце с Доминикой и слушал рассказы о том, как раньше люди растили хлеб, не зная синтезаторов.
Старый садовник учил их обоих. И они учили друг друга.
Доминика теперь стала мамой Никой. Так её называл Тим. Она поправляла ему воротник — точь‑в‑точь как та девочка из воспоминаний Элиаса. И каждый раз, делая это, улыбалась.
А Элиас старел. Он знал это. Чувствовал, как земля тянет к себе ближе с каждым днём, воздух становится холоднее, и солнце уже не греет в полдень. Однажды утром он не проснулся.
Тим нашёл его на крыльце — неподвижно сидящим в старом кресле, как будто глядящим на сад и на горы.
Доминика подошла, закрыла ему глаза и долго стояла рядом, задумавшись и глядя вдаль.
— Теперь я последний садовник, — сказала она тихо.
— Нет, — ответил Тим. — Мы последние. Вместе.
Похоронили Элиаса в саду, под старой яблоней. Тим стоял возле холодного камня с выбитыми на нём датами, его глаза были полны слёз.
— Он ведь даже не успел… — голос Тима сорвался. — Не успел увидеть, как я научусь сажать деревья. Не успел… — мальчик всхлипнул и замолчал.
Доминика подождала немного, потом заговорила. Спокойно, как будто объясняла что‑то про грядки.
— Тим, а помидор исчезает совсем, когда его съедают?
Тим поднял на неё красные глаза:
— Нет… Но при чём тут?
— Элиас тоже не ушёл просто так. Он будет в каждом комочке земли, в каждом растении. В каждой капельке дождя, который падает на сад. Он как будто пересадил себя в землю. Чтобы всё ещё лучше росло, чтобы этот сад и весь мир вокруг были ещё прекраснее.
— Но я хочу его увидеть, — прошептал Тим. — Сказать ему…
— А ты скажи, — Доминика кивнула на яблоню. — Он тут. Может, не ответит голосом. Но ты почувствуешь ответ.
Тим шмыгнул носом, вытер лицо рукавом и вдруг спросил:
— А тебе не страшно? Ты не боишься, что однажды…
Доминика задумалась. Она посмотрела на тяжёлый титановый браслет с мерцающим индикатором и гравировкой «Синтея D37».
— Конечно, страшно… Меня, например, могут отключить в любой момент сигналом из офиса в Киберсити. Но знаешь, от этого только хочется спешить, сделать ещё что‑нибудь хорошее. Слушай. А давай просто сейчас пойдём пить чай с лимоном, как любил Элиас.
Однажды утром, когда Доминика и Тим работали в саду, вдали раздался тихий гул, похоже, что к ферме летел большой гравитранспорт. Доминика вздрогнула и обняла Тима. Огромный чёрный гравибус с правительственными эмблемами тяжело опустился во дворе фермы. Сбоку открылся широкий пандус, и по нему в сад начали спускаться дети, робко оглядываясь по сторонам, шумно втягивая носиками запах мокрой земли и трав.
Следом вышел пекарь Мануэль.
— Доминика, Тим, как я рад вас видеть! — Мануэль широко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки. — Астра Квин сделала, что смогла: несколько родителей дали согласие на экскурсию для детей в настоящий сад — и даже с ночёвкой! И смотрите, кто ещё приехал!
К Мануэлю подошёл тот самый парень, что пробовал пирожок тогда на площади. Он слегка покраснел, но тоже улыбнулся, счастливо увидев Доминику.
— Хоакин решил, что будет пекарем, — продолжил Мануэль. — Я буду его учить. Знаете что… Вы с Тимом давайте сейчас идите, покажите детям ферму и сад. А мы — на кухню, и устроим настоящий пикник с жареным на углях мясом и свежими овощами. Да такой, чтобы дым над садом стоял, как в старые времена!
Дети, сначала робкие и настороженные, постепенно оживились. Они ходили по саду, с восторгом трогали листья яблонь, нюхали цветы, удивлённо разглядывали грядки с морковкой и луком. Одна девочка лет семи легла в траву среди жёлтых маленьких цветов и смотрела в небо, где плыли высокие облака.
Тим взглянул на Доминику и, улыбнувшись, сказал:
— Жаль, что их родители сейчас этого не видят.
— Увидят, если выключат симулятор и внимательно посмотрят вокруг, — ответила Доминика.
Тим внимательно осмотрелся.
Он делал это тысячи раз раньше — осматривался. В симуляции всё было идеальным, ярким, безупречным, всё было сделано, чтобы не вызывать вопросов и давать максимальное впечатление. А тут было всё по‑другому.
Мануэль уже разжигал жаровню, что-то громко говорил, как всегда оглушая округу своим голосом, кашлял от дыма и смеялся. Хоакин тащил миску с маринованным мясом и овощами, счастливо улыбаясь, то ли от того, что овощи очень свежие, прямо с грядки, а может, оттого, что тяжесть от миски такая приятная и что сейчас он всем сделает вкусно и хорошо. Солнце садилось за горы не специально для зрителя, а просто потому что уже в миллиардный раз так делает.
Было прохладно. По‑настоящему, до мурашек на руках, до желания натянуть свитер поглубже — и только когда Тим запахнул воротник, он вдруг понял, что этот ветер, от которого холодеют кончики ушей, почему‑то… уютный. Такого не почувствовать через нейрокабель. В симуляторе ветер либо давал «удовольствие», либо «раздражал», но он никогда не заставлял жмуриться и одновременно улыбаться.
Тим вдохнул.
И голова пошла кругом. Воздух в саду был лёгкий, пьянящий. Он пах цветами яблони — так густо, что, казалось, этот аромат нужно пить как тягучий мёд. Он наполнял лёгкие до конца, напирая изнутри какой-то щемящей радостью. Тим замер, боясь выдохнуть, а потом он услышал, что трава у крыльца о чём‑то перешёптывается с ветром. Ветер нежно гладил травинки, они пригибались, пружиня, как бы отталкивая его, а он возвращался снова и снова.
А деревья… Тим никогда раньше не смотрел на деревья как на живых существ. Он смотрел на яблоню, ту самую, под которой Элиас любил сидеть по утрам. Её ветви тянулись вверх, но на концах у них только‑только распускались листья — такие маленькие, нежные, зелёные. И они дрожали. Каждый листок тянулся к ветру, как ладошка ребёнка, хотел поймать его, удержать. Но ветер всё равно был неуловим. Выскальзывал, и казалось, смеялся где‑то высоко в небе, а смех — это и был далёкий, едва слышный грохот — весенний гром. Первый в этом году.
Тим выдохнул. У него защипало в носу, и он не понял — то ли от запахов, то ли от того, что внутри вдруг стало сладко и горячо.
— Доминика, — сказал он тихо, — я… я раньше не знал, что это может быть вот так. И как люди много теряют, не зная этого.
— А мы ведь просто собираем то, что другие потеряли.
— Да, — ответила Доминика. — То, что люди нечаянно забыли или не смогли удержать.