Ей было тридцать семь. В её электронной карте, которую она иногда перечитывала по ночам, значилось: «Соматически здорова». Сахар, щитовидная железа, холестерин, лейкоцитарная формула — всё, как у космонавта. Она проверила это трижды сначала у терапевта, потом в платной клинике, потом снова у государственного эндокринолога, который пожал плечами и сказал: «Вы абсолютно здоровы, пейте воду».
Вода не помогала.
Проблема была глубже. Стопы. Это слово звучало для неё как приговор. Каждую осень, когда воздух становился сухим и колким, её кожа начинала сходить с ума. Сначала лёгкое натяжение, как перед грозой. Потом звёздочки трещин на пятках — тонкие, паутинные. А затем — декабрь. В декабре она переставала быть человеком, который ходит.
Она работала в детском саду методистом. Тридцать семь лет — возраст, когда коллеги уже поглядывают на тебя с уважением, но здоровье ещё не напоминает о себе. Каждое утро, прежде чем надеть носки, она тратила сорок минут на стопы. Паровая ванночка с ромашкой (не горячая, иначе трещины откроются шире), жирный крем, крем с мочевиной. Гиперкератоз нарастал кожей заживо, будто организм пытался защитить её от самого себя, создавая толстый жёлтый панцирь, изрытый трещинами. Они были глубокими, как пропасти в горах. И черными - от свернувшейся крови. И страшно болезненными. Каждая трещина как ножевое ранение.
Она знала, что это наследственное. Бабушка ковыляла по квартире, наматывая на ноги полиэтиленовые пакеты. Мать, когда ей было тридцать семь, уже сидела дома и разводила цветы, потому что каждый шаг был пыткой.
Врачи выписывали одно и то же. Увлажняющие кремы — ноль. Кератолитики — только хуже, они разъедали края трещин, и те становились шире. И только гормональные мази — глюкокортикостероиды — смыкали раны за три дня. Кожа затягивалась бледно-розовой плёнкой, и можно было ступить на ногу, не зажмурившись от боли.
Но гормональными мазями нельзя было пользоваться постоянно. Она знала это лучше врачей. Тоньше кожа — тоньше. Истончение, атрофия, привыкание. Она и так уже наносила их курсами по пять дней, пряча тюбики в дальний ящик, словно нар котик. Пять дней — чудо. Две недели — затишье. А потом трещины возвращались снова. Сначала на левой пятке, потом на правой. Потом на подушечках пальцев. Она носила перчатки даже дома, готовя ужин, потому что вода разъедала трещины до кости.
В тот год февраль выдался злым. После третьего курса гормональной мази она дала себе слово: ни дня больше. Выбросила остатки в мусорное ведро. Четыре дня она ходила, чувствуя, как стопы превращаются в наждак. На пятый день, когда она заваривала чай, левая пятка лопнула и боль мгновенно захватила ногу. Она опустила взгляд: прямо по центру опорной точки шла глубокая линия.
На работу она пошла в ортопедических носках с силиконовой прослойкой. Дорога от метро до сада — двенадцать минут — превратилась в полосу препятствий. Она переступала, как цапля, перенося вес на внешний свод стопы. Коллеги спрашивали, не подвернула ли ногу. Она улыбалась: «Немного прихватило спину».
В туалете, сняв носок, она увидела, что трещина развернулась. Теперь это был не разрез, а зев. Обувь превратилась в пыточный аппарат.
Она сидела, держа в одной руке свою страшную, чужую, нечеловеческую пятку, и вдруг заплакала. Не от боли — боль была привычной. От тоски. Ей было тридцать семь. Врачи говорили, что она здорова. Внутри неё всё работало как часы. Но бить часы оказалось нельзя — они стояли на ногах, которые гнили заживо, не подчиняясь никакой логике.
Она натянула носок. Взяла телефон. В поисковике набрала: «помогите, кожа на пятках лопается до крови, наследственное, ничего не помогает».
И в тысячный раз прочитала форумы, где люди советовали мочевину, вазелин, свиное сало, компрессы с алоэ и молитвы. Кто-то один написал: «У моей мамы ихтиозиформная кератодермия. Ничего не помогает. Только мази с гормонами и смирение».
Смирение. Вот оно, лекарство, которого нет в аптеке.
Она купила новые гормональные мази по пути домой. В аптеке фармацевт, молодая девочка, сказала: «Ого, у вас экзема? А вы не пробовали питание настроить?» Она ничего не ответила.
Дома она умылась, намазала руки и ноги. Включила сериал. Легла на диван, задрав ноги на подушку, потому что давление на трещины уменьшалось только в таком положении.
Завтра кожа затянется. Послезавтра она сможет ходить. Через неделю она снова выбросит тюбик. И через две недели всё повторится.
Ей было тридцать семь. И проблема была не в здоровье. Проблема была в том, что тело не слушалось, и никто не знал почему. Она была здорова — и одновременно её ноги гнили заживо, и этот факт никто, даже она сама, не мог объяснить.
Она выключила свет. На утро был новый день. И новые трещины. И так до самой весны, когда влажность поднимется, и кожа, словно прощая, даст ей три месяца передышки. Три месяца, когда можно ходить без боли. Три месяца, чтобы забыть. А потом — снова октябрь, снова звёздочки, снова пемза, снова кровь.
Но сейчас был февраль, и она спала, крепко сжав кулаки — там, на руках, трещины заживали быстрее. И во сне она не чувствовала боли.