Телефон прилетел мне в висок.
Не утрирую — самый настоящий бросок, от души, с локтя. Аппарат чиркнул по скуле, глухо шмякнулся о подушку и закрутился волчком, подсвечивая темноту спальни мертвенно-синим. Я разлепила глаза. Череп раскалывался, в желудке плескался керосин.
— Что это?! — голос мужа был чужим. Лающим, металлическим. — Я тебя спрашиваю, Света, что это за?
Я сфокусировала взгляд на экране.
Сердце бухнуло и затихло. Как заглохший движок.
На фотографии была я. Прижатая к стене, обитым этим проклятым бордовым бархатом. Моя голова запрокинута, рот полуоткрыт, платье задрано до пояса. В меня вжимался он — юный, прыщавый, в дурацком красном поло. Курьер. Господи боже. Его рука — там, где не должна быть. Мои пальцы — вцепились ему в затылок, как когти. Качество плохое, мобильная съёмка, но лица видны прекрасно. Особенно моё. Пьяное, развратное, абсолютно чужое.
— Андрей, я... — голос не слушался. Во рту пересохло.
— Заткнись. Просто заткнись.
Он стоял надо мной — босой, в семейных трусах, с трясущейся челюстью. Я не видела его таким никогда. Двадцать семь лет. Двадцать семь лет, а такого взгляда он на меня не направлял. Ни разу. Там была не ярость — ярость я бы пережила. Там была брезгливость. Именно она обожгла похлеще пощёчины.
— За что? — вдруг спросил он как-то очень тихо. — Скажи мне, за что? Чего тебе не хватало?
А я не могла выдавить ни звука. Потому что ответ был. Не хватало. Но объяснить, чего именно, словами не выходило. Да и разве это имело значение теперь?
Он смотрел на меня, ждал. Потом усмехнулся — криво, страшно. Развернулся и вышел из спальни. Через пару секунд я услышала, как хлопнула входная дверь. Сильно. Так, что дрогнула рама.
Но это всё было потом. Утром. А началось-то вечером. На этом озверине, который называли корпоративом.
Июньская духота, Hilton на отшибе, пафосный как бордель для депутатов. Гендир толкал тост про «команду мечты, которая как один кулак». Кулак... В этом кулаке каждый второй держал камень за пазухой. Леночка из бухгалтерии строила глазки Валере из продаж, а его супруга в это время названивала ему с интервалом в пять минут. Галерея уродов. Я сидела в углу, потягивала брют и ждала, когда можно будет по-человечески сбежать.
Андрей остался дома — не выносил всю эту мишуру. «Смотаюсь в бар с пацанами, как ты уедешь», — сказал он, чмокнув меня в щёку. Просто, без вывертов. Как всегда. Надёжный Андрей. Мой Андрей.
Странно, правда? Я думала сейчас о нём с умилением, а через три часа буду позволять малоизвестному сопляку залезать мне в трусы в грязной подсобке.
Но пока я об этом не знала. Я пила. Кислятина ударяла в нос пузырьками, создавая иллюзию веселья. А потом в зал вошёл он. Забытый богом пакет с брендированными ручками. Курьер. Пацан лет двадцати, максимум — двадцать два. Акне на висках, первая щетина, которая пытается выглядеть мужественно, а смотрится как пыльная изолента. Модные кроссовки «прада», наверняка паль. Глаза шальные, голодные. Он сразу засёк меня.
Я не могла ошибиться. Этот взгляд мне был знаком. Так смотрят на витрину с дорогими часами: «Хрен бы я когда себе такое позволил, но помечтать-то можно». Я усмехнулась про себя: помечтай, щенок. Женщина в возрасте, особенно в лёгком подпитии, приятно реагирует на подобные вещи. Потому что на нас редко так смотрят.
Он подошёл, когда начались медляки. Пригласил. Голос ломался, как у подростка. Я согласилась. Коллеги загоготали, кто-то присвистнул. Мне, стыдно сказать, это польстило. Стандартная игра: молодая плоть увивается вокруг стареющей львицы, и на глазах у всех — триумф! Дура. Какая же дура.
В танце он жарко шептал мне всякий бред. Что я сногсшибательная. Что мои глаза — самый редкий оттенок. Что он весь вечер не мог оторвать от меня взгляда. Всё по методичке пикапера-первокурсника. Но шампанское притупило критическое мышление, и я слушала. А потом, после третьего бокала, он потащил меня в коридор. Я сама хотела пойти. Зачем врать — я пошла.
— Скучно тут, — прошептал он, дыша дешёвым пивом и жвачкой. — Может, найдём место потише?
В коридоре было темно и глухо. Стены обиты этим адовым бархатом. Он прижал меня, начал целовать. Мокро, хаотично, без техники. Я чувствовала, как его руки шарят по моему телу, грубо, настойчиво — пытаясь нащупать границы дозволенного. Мои колготки затрещали в районе промежности. Итальянские, восемнадцать ден, к слову. И тогда, вместо того чтобы отрезветь, я поддалась. Не остановилась. Может, из любопытства, может, из злости на весь этот сраный мир, где тебя воспринимают только как функцию «жена/мать/начальник». Я просто махнула рукой.
— Тут каморка рядом, — выдохнула я, не узнавая своего голоса. — Только быстро.
Быстро. Господи, как пошло и жалко. Каморка оказалась кладовкой для тележек. Запах хлорки, сырых тряпок, какая-то железяка, на которую я оперлась задом. Секс был никакой. Не страстный, не грязный — просто никакой. Торопливый, сдавленный, со спущенными до колен трусами. Он пыхтел, как ёжик, я смотрела в потолок, считая разводы от протечек. Длилось всё минут пять, может, семь. Он кончил, я нет. Слава богу. Хоть что-то сохранила себе.
Когда я выпрямилась, колготки порвались окончательно. Руки дрожали. Он что-то лопотал про «это было волшебно», застёгивая ширинку, а я схватила телефон и сумочку.
— Всё, — обрубила я. — Иди обратно. Исчезни.
Он посмотрел непонимающе, но наткнулся на мой взгляд и сразу заткнулся. Ретироваться умел — уже хлеб.
Я рванула в туалет для инвалидов в конце коридора, заперлась. Посмотрела в зеркало. Помада расползалась по подбородку клоунским пятном. Под глазами — разводы туши. Волосы как воронье гнездо. От меня несло чужим потом и этим дешёвым дезодорантом, который въелся в поры. Меня охватила тоска. Даже не стыд. Тоска. Пустота. Хотелось заорать, но алкоголь заботливо притупил всё, оставив только одно желание: залить это всё сверху, чтобы наверняка.
Я вернулась в зал. Оркестр наяривал что-то бравурное. Коллеги танцевали, Леночка косилась в мою сторону с каким-то странным выражением. Наверное, заметила моё отсутствие. Да и чёрт бы с ней.
Я подошла к бару и взяла виски. Чистого. Двойной. Потом ещё один. В голове приятно зашумело, краски поплыли. Я стала громкой, развязной, лезла ко всем обниматься. Помню, как Валера из продаж пытался меня усадить, а я отмахивалась и орала, что он сам козёл. Всё меркло. Мужу в тот вечер я не написала — какой там. Даже не вспомнила ни разу.
Домой меня везли на такси. Какая-то сердобольная девочка-менеджер почти волоком дотащила до машины. Я плевалась в окно, пела песни и отключилась, не доехав до дома. Очнулась только у подъезда, когда таксист бесцеремонно тряс меня за плечо. Расплатилась, кажется, пятитысячной, не взяв сдачи.
Ключ в замок попадал минуты три. Ввалилась в квартиру. Тишина. Андрей спал. Я кое-как стянула один сапог, второй остался на ноге. Проковыляла в ванную, упала на бортик. В зеркало взглянула мельком. Зрелище то ещё: маленький синяк под глазом непонятно откуда, засос на шее, как клеймо, платье мятое, колготки порваны в клочья, а от самой — перегарная вонь вперемешку с мужским одеколоном.
Я отрубилась прямо в ванной. Муж нашёл меня там в три ночи — оттащил на кровать, молча раздел до белья, укрыл одеялом. Ничего не спросил. Только утром.
Утром началось то, что добило всё окончательно.
Я проснулась от того, что он ходил по спальне. Взад-вперёд. Резко, нервно. В руке дымилась сигарета.
— Андрей... — просипела я.
— Не надо, Свет. Ничего не надо.
— Послушай...
— Нет, это ты послушай. — Он присел на корточки у кровати. Не близко, брезгливо держа дистанцию. — Вчера ты приехала в хлам. Ты воняла перегаром так, что проветривать до сих пор. У тебя на шее след, который синеет. Твои колготки напоминают решето. Я дурак? Я дурак, по-твоему?
У меня потекли слёзы. Беззвучно, как вода по стеклу.
— Это ничего не значит, — прошептала я. Эталонная бабская фраза. Самая тупая из возможных.
— Да? А это значит?
И тут в руке у него пиликнул мобильник. Звук входящего сообщения. Он машинально глянул на экран. Лицо его из серого в секунду стало каменным.
Вот тогда и случился тот полёт телефона в мою голову. Фотография. Чёткая, зараза. Кто-то снимал из-за угла коридора, когда мы только вывалились из той каморки. Он поправляет ремень, я одёргиваю платье. У меня лицо пьяной шалавы, никакого сомнения. И текст внизу: «Андрей, привет. Решила, что ты должен знать. Лучше разводись, пока не поздно. Доброжелатель.»
Номер незнакомый, левый. Но я сразу поняла чьих лап это дело. Леночка. Тварь. Сидела в том конце коридора, выжидала. У неё зуб на меня уже год — после того как я забраковала её фальшивый отчёт и вывела её на чистую воду. Мелкая мстительная дрянь. И момент не упустила.
Муж не стал слушать объяснений. Он просто ушёл. А вечером вернулся с юристом, своим братом Димой. Положил на стол заявление о разводе.
— Ты соберёшь вещи завтра. Сегодня переночуешь где угодно, только не здесь. Квартира записана на меня, ты съезжаешь. Машина — моя. Счета — разделим через суд. Дочке я позвоню сам.
У меня тряслись руки так, что я не могла подписать бумагу.
— Андрей, давай поговорим...
— Всё уже сказано. — Он смотрел сквозь меня. — Разговор был у тебя. Там, в той подсобке. С тем сопляком. Вот с ним теперь и говори.
И знаете, что самое паршивое? Я не могла ему ничего возразить. Потому что это была правда. Голая, вонючая правда, в которой не было места второму шансу. Я поехала к подруге. Потом на съёмную. Андрей подал на развод быстро, без проволочек. Коллеги на работе шушукались за спиной — Леночка постаралась, растрепала. Мне пришлось уволиться.
С курьером? Я его больше не видела.
Вот так случайная слабость, вспыхнувшая от скуки и шампанского, превратилась в полный крах. Не было драмы с пистолетом, не было истерик — просто один резкий разрыв, как ампутация без наркоза. Конец жизни, которую я считала счастливой. Теперь я сижу вечерами одна в двушке на отшибе, курю в форточку и прокручиваю тот танец и тот запах жвачки. И думаю: «Зачем? Зачем, чёрт возьми?» А ответа нет. Только фотография, навеки впечатавшаяся в память, и тишина, в которой больше никто не ждёт.