Конверт лежал в сумке между кошельком и пачкой салфеток. Пятьсот тысяч. Я пересчитала их дома дважды, стянула аптечной резинкой и убрала в белый конверт без подписи.
Пятьсот тысяч – это шесть лет. Шесть лет я откладывала с каждой зарплаты по пять-семь тысяч. Повар в школьной столовой получает немного, но если не тратить на себя – копится. Мы с Анатолием откладывали на дачу. Маленький домик, шесть соток, чтобы на пенсии было куда уехать. Теперь дача лежала в белом конверте. И Анатолий об этом не знал.
Он сидел в зале, смотрел телевизор. Я слышала, как бубнит диктор. Анатолий – мой муж, девятнадцать лет вместе. Он не отец Дениса. Отец – Геннадий – уехал в Тюмень, когда Денису было пять, и прислал развод по почте. Белым конвертом. Анатолий появился через три года. Тихий, основательный, работал водителем автобуса. Дениса принял, как своего. Терпеливо. Без криков, без нравоучений. Мальчишку, который хлопал дверями и ненавидел всех мужчин рядом с матерью.
А теперь Анатолий хотел принять и Карину. И внука.
– Лида, – сказал он вчера вечером, – ну что ты? Ну ребёнок и ребёнок. Поможем. Молодые – они все безалаберные. Разберутся. А мы – поможем. По-людски.
По-людски. Его любимое слово. Всё должно быть по-людски: и ремонт, и борщ, и свадьба, и внук. Анатолий уже говорил «внук». Не спрашивая, не проверяя. Просто – внук. Точка.
Денис сидел в прихожей, завязывал кроссовки. Двадцать семь лет, широкие плечи, отцовский нос, мои скулы. Работал прорабом на стройке. Зарабатывал хорошо – сто тридцать, иногда сто пятьдесят тысяч в месяц. Снимал квартиру, ездил на своей машине. Я гордилась.
– Мам, я на объект. Вечером буду.
– Денис. Подожди.
Он поднял голову. Я стояла в дверях кухни.
– Карина точно беременна?
Он отвернулся.
– Мам, я же сказал. Десять недель. Она тест показала. Два теста.
– А к врачу ходила?
– Она говорит – ходила.
– Ты справку видел?
– Какую справку, мам? Что ты начинаешь?
Из зала голос Анатолия:
– Лида, оставь парня. Всё узнаем. Не допрос же.
Денис встал. Хлопнул дверью. Не сильно – как всегда.
Анатолий вышел из зала, посмотрел на меня.
– Ты чего на ребёнка наезжаешь?
– На какого ребёнка, Толь? Ему двадцать семь.
– На нашего. Ну, давай познакомимся с ней нормально. Пригласим. Посидим, поговорим. По-людски.
Я промолчала.
Карину я видела четыре раза за полгода. Первый – в апреле, когда Денис привёл её на мой день рождения. Каблуки, длинные ногти, запах духов, от которого у меня запершило в горле. Двадцать три года. Ресницы наращённые. Улыбалась так, будто каждая улыбка чего-то стоила. Анатолий расцвёл при ней – шутил, подливал чай, рассказывал про рыбалку. «Хорошая девочка!» – сказал потом, когда ушли.
Второй раз – в мае, в торговом центре. Она выходила из ювелирного с пакетом. Увидела меня – и на секунду лицо стало другим. Жёстким. А потом – снова улыбка.
Третий – в июне, она заехала за Денисом на такси. Чёрное, дорогое.
Четвёртый – две недели назад. Она пришла к нам сама. Анатолий был на смене. Карина села на кухне, пила мой чай и рассказывала, что беременна, что Денис «не берёт трубку третий день», что у неё нет денег на врача, что мама в Саратове, помочь некому.
Я слушала. И что-то не складывалось.
Она сказала: «Зарплата у меня сорок тысяч, на врача нужно семь, на витамины – три с половиной в месяц».
Сорок тысяч. Но такси за тысячу с лишним. Ювелирный. Ногти с камнями – каждые три недели по четыре-пять тысяч. И каблуки дорогие. Я всю жизнь кормлю чужих детей за тридцать пять тысяч в месяц. Я знаю, как выглядит жизнь на сорок. Не так.
Вечером рассказала Анатолию. Он пожал плечами:
– Ну, может, подрабатывает. Может, родители помогают. Зачем сразу подозревать? Главное – ребёнок будет. Внук! Мы же хотели!
Хотели. Он – хотел. Он уже прикидывал, какую кроватку купить и куда поставить.
Потом Карина появилась снова. Без предупреждения. Я открыла дверь – она стоит, бледная, губы кусает.
– Лидия Сергеевна, можно воды? Мне плохо стало прямо на улице.
Я впустила. Дала воды. Она села на диван, обхватила живот руками. Но как-то неправильно – слишком высоко, будто не знала, где именно должно болеть. Я не врач, но я рожала. Я знаю, где болит на двенадцатой неделе. Не там.
Просидела полчаса. Попросила пятьсот рублей – «на такси, кошелёк забыла». Я дала. Она ушла. А я стояла у окна. Шла быстро, ровно, каблуки стучали звонко. Не похоже на женщину, которой только что было плохо.
Вечером пришёл Анатолий. Я рассказала.
– Ну, Лида, ну мало ли. Может, давление скакнуло. Она молодая, она не знает, как себя вести. Ты к ней придираешься, честное слово!
Придираюсь. Может, и придираюсь. А может – чую.
Через два дня – звонок. Карина. Голос дрожит.
– Лидия Сергеевна, Денис не выходит на связь! Мне плохо!
Сказала Денису. Он дёрнул плечом:
– Мам, я ей звонил! Она трубку не берёт, а потом пишет, что я не звоню. Театр!
Театр. Он сам это слово сказал. И тут же забыл.
А через три дня Денис пришёл с работы, сел за стол, не смотрел мне в глаза.
– Мам, мне нужны деньги. Семьдесят тысяч.
– Зачем?
– Карине. На обследование. Скрининг, платный.
Семьдесят тысяч. У нас в столовой девчонки уходили в декрет – скрининг бесплатный по полису. Платный – тысяч пять-семь.
– Денис, скрининг столько не стоит.
– Мам, откуда ты знаешь?
– Девочки на работе рассказывали.
Анатолий вошёл на кухню. Посмотрел на Дениса, на меня.
– Сколько нужно?
– Семьдесят, – сказал Денис.
Анатолий достал телефон. Перевёл. Не спрашивая. Семьдесят тысяч – раз.
– Толь! – сказала я.
– Лида, это для внука. Не жмись.
Денис ушёл, не оглянувшись.
Семьдесят тысяч – за анализ, который стоит в десять раз дешевле. А муж – «не жмись».
До утра я не спала. И следующую – тоже. Неделю ходила сама не своя. Думала: Денис разберётся. Не разобрался. Ещё раз попросил денег – двадцать тысяч, «на витамины». Я перевела.
А потом посчитала. Алименты – четверть зарплаты, тысяч тридцать пять в месяц. Восемнадцать лет. Это больше семи миллионов. А если женит на себе – квартира, раздел, суд. Я это уже проходила с Геннадием.
Говорить с Денисом бесполезно. Влюблённый мужик мать не слышит.
И я решила: поеду сама. С деньгами. Тихо. Пятьсот тысяч – шесть лет нашей с Анатолием жизни. Наша дача. Он бы никогда не согласился. Поэтому я ему не сказала.
***
Утром, когда Анатолий уехал на смену, я позвонила Зое. Подруга с молодости, работает продавцом в хозяйственном через дорогу от школы. Обедаем вместе каждый день. Зоя знает всех и всё в нашем районе. Она же мне про Карину первая сказала: «Красивая, но глаза холодные. Ты приглядись».
Я тогда отмахнулась. Теперь – приглядывалась.
– Зой, помнишь, ты рассказывала – у Нины Петровны из пятого дома сын влетел? Девушка деньги вытянула через ложную беременность?
– Помню! Весь двор обсуждал. Она вроде не из нашего района. Откуда-то приехала, закрутила Серёже голову, а потом – исчезла.
– А фамилию помнишь?
– Нет. Но Нина Петровна помнит точно. Она через два подъезда от тебя. Сходи.
Через час я сидела у Нины Петровны. Маленькая, сухая, шестьдесят два года. На столе – чай, сушки. И руки тряслись. Хотя полтора года прошло.
– Лосева, – сказала она. – Карина Вадимовна Лосева. Я эту фамилию помню, как день рождения.
У меня перехватило горло.
Нина Петровна рассказала всё. Схема простая: Карина познакомилась с Серёжей через приложение. Через три месяца – «беременна». Два теста. Слёзы. Сначала деньги на врача. Потом – на квартиру для ребёнка. Серёжа работал сварщиком, получал хорошо. Триста тысяч за четыре месяца отдал! А потом – выкидыш. Без свидетелей, без бумаг. Она даже на учёт не вставала!
– Тесты можно купить в интернете, – сказала Нина Петровна. – За пятьсот рублей. Уже использованные.
Пятьсот рублей. А я собралась отдать пятьсот тысяч.
– Заявление писали?
– Писала! Толку – ноль! Серёжа сам переводил. Добровольно! А в полиции сказали – на эту фамилию уже было обращение. Из другого района. Тоже парень, тоже «беременность». Но дело не завели.
– То есть Серёжа – не первый?
– Не первый! И не последний, видимо. Она каждый раз в новом районе. Снимает квартиру, находит парня, отрабатывает схему – и переезжает.
Я смотрела на Нину Петровну и видела себя. Через полгода. С такими же трясущимися руками.
– А Серёжа?
– До сих пор верит, что ребёнок был! – она стукнула ладонью по столу. – Говорит – мать ему жизнь сломала. Что я виновата.
– Она выбирает, – добавила Нина Петровна тише. – Ищет тех, кто хорошо зарабатывает и кто влюбчивый. Через приложения. Это не случайные встречи.
Я вышла от неё и позвонила Зое.
– Зой, у тебя дочка в поликлинике, в регистратуре?
– Ну да.
– Пусть глянет – есть ли Карина Лосева на учёте в женской консультации. Любой. За последние три месяца.
Зоя перезвонила через два часа.
– Нигде, Лида. Ни в одной клинике. Ни разу не приходила. Это точно.
Двенадцать недель – и ни одного визита к врачу! Ни анализов, ни снимков, ничего!
Позвонила Денису. Вытащила деньги, положила обратно в коробку.
Позвонила Денису.
– Я еду к Карине. Скинь мне её адрес.
– Зачем, мам?
– Поговорить хочу. По-женски.
– Мам, не надо.
– Денис. Адрес. И сам подъезжай через час.
Он помолчал. Скинул адрес. Буркнул: «Только не устраивай ничего».
Анатолию – не позвонила. Он бы не дал. Он бы сказал: «Лида, не лезь. Всё наладится. По-людски».
***
Карина открыла дверь и улыбнулась. Та самая улыбка – тёплая, отрепетированная.
– Лидия Сергеевна! Проходите!
Квартира – съёмная, однушка. Но мебель дорогая. Кожаное кресло, торшер с медной ножкой, живые лилии на столе. На зарплату сорок тысяч так не живут.
Я села. Положила сумку на колени.
– Карина, я приехала с предложением.
Она повернулась. В глазах – не тревога. Интерес.
– Слушаю.
Достала конверт. Положила на стол.
– Здесь пятьсот тысяч. Я прошу тебя уехать. Оставить Дениса. Начать жизнь в другом городе.
Тишина.
Карина посмотрела на конверт. Потом на меня. Глаза заблестели – набрала воздуху, прижала руку к груди.
– Лидия Сергеевна, вы что? Вы хотите, чтобы я избавилась от вашего внука? Вы понимаете, что говорите?!
Голос дрожал. Красиво дрожал. Как в кино.
– Я не прошу ни от кого избавляться. Я прошу уехать. Родить спокойно, если хочешь. Но – без Дениса.
– Я его люблю! – она всхлипнула. – А вы мне деньги суёте, как будто я какая-то...
Она не договорила. Посмотрела на конверт ещё раз. Вытерла глаза. И голос стал другим. Ровным. Деловым.
– Пятьсот – мало. Врач, роды, квартира на первое время. Минимум восемьсот.
Вот так. Три секунды – от слёз до торга. Я это запомнила.
Она торговалась. Мой внук – если он существовал – стоил ей восемьсот тысяч.
– Хорошо. Восемьсот. Но покажи справку. Из женской консультации.
Тишина.
– Я ещё не вставала на учёт.
– Двенадцать недель – и не вставала.
– Собиралась. Так можно.
– А тесты можно купить в интернете. За пятьсот рублей.
Улыбка исчезла. Лицо стало жёстким. Настоящим.
– Вы проверяли меня?!
– Я – мать. Мать всегда чует.
В дверь позвонили. Денис. Я открыла сама. Он вошёл, увидел конверт, увидел лицо Карины.
– Мам, что происходит?
Я не повернулась к нему. Смотрела на Карину.
– Я знаю женщину, Нину Петровну. Её сын Серёжа отдал тебе триста тысяч. За ложную беременность.
Карина вскочила.
– Это враньё!
– Четыре месяца ложной беременности, – продолжила я. – Потом выкидыш без единой бумажки. И ещё одно обращение в полицию из другого района. Тоже на Лосеву. Тоже «беременность».
– Денис, она бредит! – Карина схватила его за руку. – Ты ей веришь?!
Денис стоял бледный. Переводил взгляд с неё на меня. Двадцать семь лет – а в глазах мальчик, которому когда-то сказали, что папа больше не приедет.
– Мам, откуда ты это знаешь?
– Денис, хочешь проверить – я дам тебе её номер. Позвони. Она всё расскажет.
Карина отпустила его руку. Отступила к окну.
– Это другой человек! При чём тут я?!
– Фамилия – Лосева. Карина Вадимовна. Одно дело закрыто. Второе – отказ.
– Ни одной записи в женской консультации. За три месяца. Ноль.
Карина дёрнула подбородком.
– Я к частному врачу хожу!
– К какому? Фамилия. Адрес. Что угодно.
Тишина. Пять секунд. Десять.
Карина метнулась к столу. Схватила конверт – рванула, разорвала.
Пусто. Ни одной купюры.
Она смотрела внутрь и белела. От подбородка к вискам.
– Денег нет, – сказала я. – Я их дома оставила. Сюда приехала без копейки.
Она побелела.
– И семьдесят тысяч за «скрининг» – верни.
Карина отбросила конверт. Схватила сумку.
– Твоя мать – чокнутая! – бросила она Денису. – Ещё пожалеешь!
Дверь хлопнула. Каблуки простучали по лестнице – быстро, зло.
Я стояла посреди чужой кухни. Лилии пахли сладко, приторно. На столе – разорванный конверт, остывший чайник. И тишина.
Денис сел на табуретку. Положил руки на колени. Молчал. Потом поднял голову.
– Мам. Ты правда хотела ей заплатить? Откупиться от моего ребёнка?
– Да. Хотела. Собрала деньги. Но потом – проверила.
– А если бы она правда была беременна?
Я молчала. Ответ мне не нравился.
– А папа знает? – спросил он тихо.
Папой он называл Анатолия с четырнадцати лет. Не сразу. Шесть лет ушло.
– Нет, – сказала я. – Не знает.
Денис встал. Ушёл. Тихо. Он всегда хлопал дверью – а тут закрыл аккуратно, без звука. И от этой тишины мне стало холоднее, чем от любого крика.
***
Прошло два месяца. Карина исчезла. Сменила номер, удалила страницы.
Семьдесят тысяч не вернула. И не вернёт.
Через неделю зашла к Нине Петровне, рассказала, чем кончилось. Она слушала, кивала. Потом сказала: «Вы первая, кто разобрался до того, как деньги отдал. Мы-то поздно поняли».
Анатолий всё узнал. Не от меня – от Дениса. Позвонил сыну, расспросил. И замолчал. На три дня. Ходил по квартире, ел мой суп – и молчал. На четвёртый сел напротив:
– Ты у меня за спиной полмиллиона из коробки вытащила. Нашу дачу. Не посоветовалась. Не сказала.
– Толь, она мошенница. Я оказалась права.
– Права. Но ты решила за нас обоих. Одна.
Он помолчал.
– Я хотел по-людски. А ты – конверт.
Встал, ушёл в зал. Через три недели отошёл. Положил руку мне на плечо: «Ладно, Лида. Ты чуяла – и не ошиблась. Но больше так не делай».
Дачу мы купили в октябре. Маленькую, шесть соток, как и хотели. Анатолий до зимы успел забор поставить. Весной я разбила грядки. Огурцы, укроп, помидоры. Всё как мечтали.
Дениса позвали на майские. Он приехал. Сидел на крыльце, ел мясо, смотрел на забор. Молчал. Потом сказал: «Нормальная дача, мам». И уехал через час.
Звонит по воскресеньям. Три минуты. «Привет. Нормально. Пока».
Зоя говорит: «Ты сына спасла! Чего ты киснешь?»
А я стою на этой даче, поливаю огурцы и думаю.
Правильно я сделала, что поехала к Карине сама, не сказав ни мужу, ни сыну, – или надо было сесть втроём за стол, рассказать, что нашла, и решить вместе? Может, тогда Денис не уезжал бы через час и не считал бы минуты по телефону?
Огурцы растут. Дача есть. А сын говорит «нормально» – и вешает трубку.