Жена слегла в конце февраля. Сначала казалось — простуда, ничего страшного. Температура, слабость, кашель. Я давал ей чай с малиной, укрывал потеплее, говорил: пройдёт. Не прошло.
К середине марта Люда почти не вставала. Врачи приезжали — мы живём в деревне, до райцентра сорок километров, так что врач появлялся раз в неделю, смотрел, качал головой, выписывал таблетки. Таблетки не помогали. Люда таяла на глазах — похудела, глаза запали, говорила тихо и недолго, потом закрывала глаза и лежала.
Мы прожили с ней тридцать восемь лет. Я не представлял, как без неё.
Про Аграфену Тихоновну мне рассказал Степаныч — сосед, мужик основательный, зря говорить не станет. Сказал, что есть в Гнилом Логу, это километров семьдесят от нас по бездорожью, старуха. Лечит травами, заговорами, чем-то ещё — он сам не знает чем. Его племянник возил к ней жену три года назад, когда та совсем плоха была. Вернулась живая.
Я в знахарей никогда не верил. Я вообще человек практический — всю жизнь в колхозе, потом в фермерстве, привык доверять тому, что можно потрогать руками. Но когда Люда в очередной раз не смогла допить чай и попросила убрать — я встал, оделся и поехал к Степанычу за адресом.
Дорога до Гнилого Лога заняла почти три часа. Последние десять километров я шёл пешком — машина встала в колее, не вытащить. Апрель, а снег ещё лежал в лесу, тяжёлый, мокрый. Ноги промокли насквозь.
Деревня оказалась маленькой — дворов десять, не больше. Половина заброшены. Аграфену Тихоновну нашёл сразу — местные показали, один дед пальцем ткнул в сторону крайнего дома.
Дом как дом. Старый, но крепкий. Огород, колодец, поленница аккуратная. На крыльце сидела кошка — рыжая, толстая, смотрела на меня с достоинством.
Я постучал.
— Войди, — сказал голос изнутри.
Я вошёл.
В сенях пахло травами — густо, сложно, не скажу как именно, просто много всего сразу. Пучки висели везде: под потолком, на стенах, на верёвках. Я протиснулся в комнату.
За столом сидела старуха. Маленькая, сухая, в тёмном платке. Лет ей было — не понять. Может, восемьдесят, может, больше. Лицо в морщинах, руки узловатые. Но глаза — ясные, тёмные, живые.
— Садись, — сказала она. Не спросила, кто я и зачем. Просто — садись.
Я сел на лавку.
— Говори.
Я рассказал про Люду. Про температуру, про кашель, про то, как врачи разводят руками. Старуха слушала, не перебивала, смотрела куда-то мимо меня.
— Давно болеет? — спросила она, когда я закончил.
— Два месяца.
— Худеет?
— Сильно.
— Ест?
— Почти нет.
— Снятся ей что-нибудь?
Я удивился вопросу.
— Не знаю. Не спрашивал.
Она помолчала. Потом встала — медленно, но без посторонней помощи, прямо. Прошла к полке, стала перебирать пучки трав, что-то откладывать.
— Поеду, — сказала она. Не спросила — поеду и всё.
— Когда? — осторожно спросил я.
— Сейчас. Дай мне собраться.
Она собиралась минут двадцать. Я сидел и ждал, слушал, как она ходит по комнате, что-то складывает в сумку, бормочет что-то себе под нос. Потом вышла — уже в пальто, с сумкой, в резиновых сапогах.
— Идём.
— Там машина застряла, — сказал я. — Пешком надо.
— Я знаю, — сказала она. — Идём.
Она шла так, что я едва поспевал. Маленькая старуха в резиновых сапогах шла по снегу ровно и быстро, не оступалась, не задыхалась. Я, здоровый мужик шестидесяти лет, тащился следом и думал, что она, наверное, эту дорогу всю жизнь ходит.
Машину она обошла, даже не посмотрела.
Пока ехали, молчали почти всю дорогу. Один раз она спросила:
— Как её зовут?
— Людмила.
— Людмила, — повторила она. Как-то особенно повторила — не просто слово, а как будто примерила.
— А вас как зовут, вы не сказали, — сказал я.
— Аграфена, — ответила она. — Больше ничего не надо знать.
Приехали уже в сумерках. Я открыл дверь, пропустил её вперёд. В доме было тихо — Люда, наверное, спала.
— Где она?
— В спальне. Вот сюда.
Аграфена вошла в спальню одна, дверь за собой не закрыла. Я остановился на пороге.
Люда лежала под одеялом, глаза закрыты. Услышала шаги, открыла.
— Коля? — позвала она.
— Я здесь, — сказал я. — И ещё гостья.
Аграфена подошла к кровати. Долго смотрела на Люду — молча, сверху. Потом достала из сумки что-то маленькое — я не разглядел что. Наклонилась, взяла Людину руку, долго держала.
Люда смотрела на старуху без испуга — просто смотрела.
— Давно тебя жжёт изнутри? — спросила Аграфена.
— Что? — удивилась Люда.
— Вот здесь. — Старуха положила руку ей на грудь, чуть левее. — Жжёт когда?
Люда помолчала.
— По ночам, — сказала она тихо. — Я не говорила Коле.
Я шагнул в комнату.
— Люда, почему не сказала?
— Ты бы испугался.
Аграфена обернулась на меня.
— Выйди, — сказала она. Не грубо, просто твёрдо.
Я вышел. Закрыл дверь — она не просила закрывать, но я закрыл. Сел на кухне. Слышал оттуда голоса — тихие, не разобрать. Иногда Аграфена говорила что-то монотонно, как будто читала.
Прошло, наверное, с час.
Потом дверь открылась. Аграфена вышла, поставила сумку на стол. Стала что-то раскладывать — пучки трав, склянки, тряпочные мешочки с чем-то.
— Садись, — сказала она мне.
Я сел.
— Жена твоя больна. Серьёзно больна.
— Я знаю.
— Нет, — сказала она. — Не знаешь ещё. — Она посмотрела на меня прямо. — Ей надо в больницу. В настоящую, городскую. Там надо сделать снимок, вот здесь. — Она показала на свою грудь. — Понял?
— Снимок?
— Лёгкие смотреть. Она давно кашляет?
— Два месяца.
— Раньше кашляла. Просто молчала.
Я смотрел на старуху.
— Откуда вы знаете?
— Знаю. — Она стала раскладывать травы на столе. — Это ей заваривать. Каждый день, вот так. — Объяснила подробно, что с чем смешивать, как держать, сколько пить. — Это не лечение, — добавила она. — Это чтобы сил прибавилось до больницы. Сама по себе не встанет — вези.
— Она не хочет в больницу.
— Знаю, что не хочет. — Аграфена сложила руки на столе. — Это ты с ней говори. Не я.
— А что там найдут? В больнице?
Она помолчала.
— Я не врач, — сказала она. — Называть не буду. Но тянуть нельзя. Ещё месяц протянешь — поздно будет.
У меня по спине прошло что-то холодное.
— Вы серьёзно?
— Я всегда серьёзно говорю.
Я встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна. За окном была тёмная апрельская ночь, где-то на краю деревни лаяла собака.
— Я думал, вы заговорите, — сказал я. — Травами полечите, заговором каким-нибудь. Я слышал, что вы так умеете.
— Умею, — сказала она спокойно. — Но не от этого.
— А от чего не умеете?
Она посмотрела на меня долго.
— Я умею помочь, когда тело устало. Когда человека сглазили или испугали — бывает такое, ты не веришь, но бывает. Когда хворь от нервов, от горя. Тогда помогаю. — Она сложила последний мешочек. — А когда внутри что-то растёт — это не ко мне. Это к врачам. Я честная, понял? Я не берусь за то, чего не умею.
Я молчал.
— Другая бы взяла с тебя деньги, — продолжила она, — поколдовала над ней три дня, взяла ещё денег, и ещё. А время бы ушло. Я так не делаю.
— Вы денег не берёте?
— Не беру.
— Почему?
Она чуть помолчала.
— Мне хватает, — сказала она просто.
Я смотрел на эту маленькую старуху за своим кухонным столом — с её пучками трав, с её склянками, с её тёмными ясными глазами.
— Аграфена Тихоновна, — сказал я. — А зачем вы тогда поехали? Семьдесят километров, пешком, ночевать небось придётся...
Она помолчала. Потом сказала:
— Потому что ты пришёл пешком. В мокрых сапогах. Ради жены пришёл.
Я не нашёл, что ответить.
— Такие мужья редко бывают, — добавила она. — К таким стоит ехать.
Утром я пошёл к Люде. Она не спала — лежала, смотрела в потолок.
— Коля, кто эта старуха?
— Знахарка. Я привёз.
— Зачем?
— Потому что ты не встаёшь уже два месяца, а я не знал, что делать.
Люда молчала.
— Она сказала, что тебе надо в больницу, — сказал я. — В городскую. Снимок сделать.
— Коля...
— Люда, — перебил я. — Она сказала, что ещё месяц — и поздно будет. Ты слышишь меня?
Люда закрыла глаза.
— Слышу.
— Ты знала, что что-то серьёзное?
Долгая пауза.
— Догадывалась, — сказала она тихо.
— И молчала?
— Боялась тебя расстраивать.
Я сел на край кровати. Взял её руку — тонкую, лёгкую.
— Люда, ты мне тридцать восемь лет боишься расстраивать?
Она чуть улыбнулась — впервые за много недель.
— Привычка.
— Едем в город, — сказал я. — Сегодня.
— Аграфена Тихоновна ещё здесь?
— Здесь, на кухне чай пьёт.
— Позови её.
Я позвал. Аграфена вошла, села на стул у кровати. Они с Людой смотрели друг на друга молча — как будто уже что-то решили, пока я не видел.
— Едешь? — спросила Аграфена.
— Еду, — сказала Люда.
— Правильно.
— Страшно.
— Знаю, что страшно, — сказала старуха. — Но там помогут. Не тяни.
— А если...
— Не говори «если», — перебила Аграфена. — Езжай и лечись. Потом поговоришь.
Люда кивнула.
Я отвёз Аграфену домой в тот же день — пока Люда отдыхала перед дорогой. Довёз до самого дома, помог донести сумку.
На пороге она обернулась.
— Как у вас выйдет — дай знать, — сказала она.
— Как дам знать? У вас телефона нет небось.
— Нет, — согласилась она. — Приедешь и скажешь.
— А если далеко будет?
— Недалеко, — сказала она. — Ты уже один раз приехал.
В город мы выехали на следующее утро. Люда лежала на заднем сиденье, укрытая пледом. Дорога была долгой, она почти всё время спала.
В больнице нас приняли. Сделали снимок. Потом ещё один. Врач — немолодой, с усталым лицом — смотрел на меня через стол.
— Вы правильно сделали, что привезли, — сказал он. — Ещё бы месяц...
— Я знаю, — сказал я. — Мне уже говорили.
— Кто?
— Один хороший человек.
Люда пробыла в больнице шесть недель. Я ездил каждые три дня — туда и обратно, четыре часа в одну сторону. Привозил домашнее, сидел рядом, иногда просто молчал.
В июне она вышла. Похудевшая, но живая. Шла сама, держалась за мою руку.
— Домой, — сказала она у выхода.
— Домой, — согласился я.
В июле я поехал в Гнилой Лог. Дорога за лето подсохла, добрался на машине почти до самой деревни. Постучал в знакомую дверь.
— Войди.
Аграфена сидела на том же месте — за столом, в тёмном платке. Рыжая кошка лежала у неё на коленях. Она посмотрела на меня и, кажется, чуть кивнула — как будто ждала.
— Встала, — сказал я. — Домой вернулась. Лечиться ещё долго, но врач говорит — хороший прогноз.
— Хорошо, — сказала Аграфена.
— Я привёз кое-что, — сказал я. — Не деньги. Мёд свой, сало, яйца. Не откажитесь.
Она смотрела на меня.
— Не откажусь, — сказала она наконец.
Я поставил сумку на стол. Сел на лавку — на ту же, где сидел в апреле.
— Аграфена Тихоновна, — сказал я. — Вы тогда сразу поняли, что с ней?
— Не сразу, — сказала она честно. — Когда руку взяла — тогда поняла.
— И не побоялись сказать мне правду?
— А чего бояться? — Она погладила кошку. — Правда одна. Хочешь не хочешь — она правда.
— Другая бы промолчала. Или не то сказала.
— Другая бы, — согласилась она. — Я не другая.
За окном было лето — настоящее, зелёное, с высоким небом. Я сидел в этой маленькой деревне, в доме пахнущем травами, и думал о том, что в апреле шёл сюда в мокрых сапогах без всякой надежды. А вернулся с надеждой. И Люда теперь дома.
— Спасибо вам, — сказал я.
— Богу спасибо, — ответила она просто. — Я только съездила.
Я уехал, когда солнце пошло к закату. Дорога домой была светлой, тёплой. Я ехал и думал о том, что иногда помощь приходит оттуда, откуда совсем не ждёшь. Из глуши, от маленькой старухи в резиновых сапогах, которая берёт человека за руку и говорит правду. Просто потому что честная.
Люда встретила меня у ворот — стояла, опираясь на калитку, щурилась на вечернее солнце.
— Долго, — сказала она.
— Дорога, — сказал я.
— Был у неё?
— Был.
— Как она?
— Хорошо, — сказал я. — Сидит, кошку гладит. Живёт.
Люда кивнула.
— Передал спасибо?
— Она сказала — Богу спасибо.
Люда помолчала. Потом сказала тихо:
— Правильно сказала.
Мы вошли во двор. Вечер был тихий, пахло скошенной травой. Где-то в саду пела птица.
Я взял Люду за руку. Она не отняла.
Тридцать восемь лет вместе. И ещё столько впереди, сколько даст Бог.