Электричка дёрнулась, и я прижала к коленям пакет с платьем. Бирюзовое, чуть ниже колена, со скидкой – я выбирала его три субботы подряд. Заходила в один и тот же магазин на привокзальной площади, прикладывала к себе перед зеркалом, трогала ткань и каждый раз вешала обратно на вешалку. Дорого. Но это же свадьба Кости. Единственного. Моего.
За окном тянулись дачные заборы, берёзы, бетонные столбы с проводами. Апрель, до свадьбы два месяца. Я ехала к сыну, чтобы помочь с подготовкой. Мне казалось – так правильно. Я ведь мать жениха.
Полтора часа от нашего городка до областного центра. Маршрут я знала наизусть: каждый переезд, каждую станцию, каждый поворот, где вагон кренится вправо и сумка ползёт с колен. Раньше ездила каждое воскресенье. Привозила Косте контейнер с котлетами, банку варенья. Он целовал меня в щёку, благодарил. Потом стал говорить: «Мам, не тащи, мы сами купим». Потом перестал отвечать на звонки с первого раза. Потом – со второго. Последний раз я была у него в январе.
Двадцать лет я растила его одна. Когда Лёня ушёл, Косте было два. Я пришла с дневной смены, увидела пустую половину шкафа и записку на столе. Восемь слов – я не запомнила каких. Выбросила записку, постирала Костины вещи, развесила на батарее. Легла спать на раскладушке, на кухне. Потому что комнату я отдала сыну – ему нужен свет, стол для уроков, место. Мне хватит кухни.
Шесть квадратных метров. Раскладушка с продавленным брезентом, тапочки под батареей, будильник на подоконнике. Пять двадцать – подъём, потому что в шесть начинается смена на текстильной базе, а пешком до неё двадцать минут. Каждый день мимо школы, мимо аптеки, мимо киоска. Принимала рулоны, считала метры, сверяла накладные, таскала коробки. Мои пальцы загрубели от картона – кончики в мелких трещинах, и никакой крем не размягчает.
Я привыкла занимать мало места. На работе – свой угол за стеллажом. Дома – раскладушка на кухне. В электричке – у окна, колени к себе, чтобы соседу было просторнее. Не спорила из-за подлокотника, не просила пересесть. Мне казалось: раз справляюсь одна – значит, места хватает.
Костя рос. Я водила его в секцию дзюдо – тренер жил в нашем дворе, брал за полцены. На турниры ездили вместе, я сидела на трибуне с термосом чая и смотрела, как он бросает через бедро мальчишек крупнее себя. Шила ему рубашки на школьные линейки из обрезков ткани – начальница разрешала забирать. На родительские собрания ходила всегда одна. Садилась за последнюю парту, слушала, записывала. Классная руководительница как-то спросила: «А папа Кости придёт?» Я ответила: «Папы нет». И больше не спрашивали.
Летом мы ездили к тёте Клаве в деревню. Костя купался в речке, я полола грядки. Вечерами сидели на крыльце, он рассказывал про книжки. Потом перестал рассказывать. Потом перестал ездить. Потом тётя Клава умерла.
Подбородок у Кости – отцовский. Чуть выдвинут вперёд, упрямый. Я каждый раз это замечала и думала одно: Лёня ушёл, а подбородок остался. И этот подбородок – мой. Потому что я его вырастила.
После армии Костя вернулся шире в плечах и тише. Приехал на два дня, привёз девушку. Жанна – тонкая, с гладким каре, в белых кроссовках на чистой подошве. Она улыбнулась мне так, как улыбаются кассиру в магазине: вежливо, не задерживаясь взглядом.
– Мам, это Жанна. Мы вместе.
Я налила чай, поставила сырники. Жанна попробовала, похвалила. Они уехали вечером.
Через месяц Костя позвонил:
– Переезжаю к ней. У Жанниного отца автосервис, меня берут мастером.
– А комната? – спросила я.
– Ну мам. Не буду же я из города каждый день мотаться. Жанна рядом с работой живёт. Логично же.
– Логично, – сказала я.
Повесила трубку. Вошла в его комнату. Диван, стол, полка с книгами. Покрывало, которое я сшила из лоскутов ещё когда ему было десять. Теперь тут будет пусто. А я всё равно останусь на раскладушке – привычка.
***
Про свадьбу узнала в феврале. Костя позвонил, говорил быстро:
– Мам, мы решили в июне. Жанна хочет летнюю, в ресторане на набережной. Ты ведь приедешь?
– Конечно, – сказала я. – Чем помочь?
– Да ничем пока. Жаннина мама всё организует, она в этом разбирается. Я тебе скажу, когда что-то будет нужно.
– Хорошо.
– Ну всё тогда, мам. Целую.
Он не поцеловал – просто повесил трубку.
В тот же вечер я достала тетрадку из-под матраса раскладушки. Два года откладывала с зарплаты – по три-четыре тысячи в месяц, иногда больше, когда удавалось сэкономить на продуктах. Без мяса неделю прожить можно. Без фруктов – тоже. Варила кастрюлю щей на выходных и ела четыре дня. К февралю набралось прилично – для меня прилично.
И вот я ехала в апрельской электричке с платьем в пакете и хотела быть нужной.
Жанна открыла дверь, впустила в прихожую. Трёхкомнатная квартира, белые стены, мебель из каталога. Их прихожая была размером с мою кухню. Я сняла туфли, поставила аккуратно у стены. Посмотрела на свои ноги в колготках – пятка просвечивала.
– Здравствуйте, Раиса Фёдоровна, – сказала Жанна.
Она никогда не звала меня по имени. Только по имени-отчеству и на «вы». Мне пятьдесят два, не семьдесят. Но спорить я не стала.
Лидия Аркадьевна, Жаннина мать, уже сидела за кухонным столом с толстым ежедневником. Энергичная, с короткой стрижкой и быстрыми руками. Маникюр, серьги, резкий запах духов – цветочный, густой. Мы с ней почти ровесницы, но стояли по разные стороны чего-то невидимого.
– Раиса Фёдоровна! Отлично, что выбрались, – она похлопала ладонью по стулу рядом. – Садитесь, покажу, что мы с Жанночкой придумали.
Я села. Руки положила на колени.
Ежедневник был открыт на схеме зала: столы кружочками, стрелки, пометки разноцветными ручками.
– Вот здесь молодые, – Лидия Аркадьевна вела кончиком ручки по бумаге. – Здесь мы с Петром, наша родня, друзья семьи. Здесь подруги Жанны. А вот тут – ваш стол.
Ручка ткнулась в кружок у самого края листа. Рядом стояла пометка: «вых./перс.».
– С вашей стороны ведь немного гостей? – спросила она.
– С моей стороны – я, – сказала я.
– Ну вот видите. Мы подсадим к вам Жанниных коллег с работы, молодые ребята, будет не скучно. И зато рядом с выходом – не душно, если что.
– Это далеко от Кости, – сказала я.
– Раиса Фёдоровна, зал большой, но не стадион, – Лидия Аркадьевна засмеялась. – Всё рядом. Захотите подойти – подойдёте. Так, теперь меню.
Она повернулась к Жанне:
– Рыбу берём на горячее или мясо?
Жанна кивнула:
– Рыбу.
Я просидела час. Слушала, как они обсуждали цветы, салфетки, порядок тостов, музыку. Лидия Аркадьевна иногда поворачивалась ко мне: «Как вам, Раиса Фёдоровна?» – и, не дожидаясь ответа, продолжала. Один раз я сказала: «Может, лилии вместо роз? Костя в детстве любил лилии, мы их у тёти в деревне собирали». Лидия Аркадьевна подняла глаза, улыбнулась: «Интересная мысль». И заказала розы.
Костя пришёл с работы к вечеру. Пахло машинным маслом и одеколоном – незнакомым, терпким. Я обняла его, прижалась щекой к груди. Он похлопал меня по спине.
– Мам, ты чего?
– Соскучилась.
– Ну ты даёшь, – он улыбнулся, но уже смотрел мимо, в сторону кухни. – Жанна, ужин скоро?
Мы вышли в коридор. Я открыла сумку и достала конверт. Белый, плотный, заклеенный.
– Вот. На свадьбу.
Костя заглянул внутрь. Я увидела, как дёрнулись его брови.
– Мам. Это откуда столько?
– Откладывала.
– Два года?
– Два года.
Он помолчал. Потёр переносицу – жест, который появился у него после армии.
– Мам, не надо было. Честное слово, мы бы справились.
– Надо.
– Ну мам.
– Ты мой сын, – сказала я. – Бери.
Он обнял меня. Быстро, одной рукой. Другой уже убирал конверт во внутренний карман куртки.
– Спасибо. Правда, мам, спасибо.
И тут же, другим голосом, разворачиваясь:
– Жанн, а мне рубашку погладила?
Я застегнула сумку. Деньги отданы. Мать жениха выполнила функцию.
– Костя, – сказала я ему в спину. – Там, в зале. Меня правда посадят отдельно? У самой двери?
Он обернулся. Не целиком – вполоборота.
– Мам, ну это же Жаннина мама всё делает. Она в этом понимает, она свадьбы дочерей подруг организовывала. Тебе какая разница, где сидеть?
– Мне не всё равно, – сказала я.
Он моргнул. На секунду мне показалось – сейчас скажет что-то. Но он только потёр переносицу и выдохнул:
– Мам, главное – что ты будешь. Ладно?
«Главное, что ты будешь». Я повторяла эту фразу всю обратную дорогу в электричке. Вслушивалась. Искала в ней тепло.
В мае приехала снова. Жанна попросила помочь с приглашениями. Два часа клеила конверты за кухонным столом. Лидия Аркадьевна звонила кому-то по громкой связи, обсуждала пионы. Жанна сидела рядом, листала телефон. За два часа мне не сказали ни слова – только «спасибо, что помогли» на пороге.
Перед уходом заглянула к Косте. Он сидел за компьютером.
– Костя, я платье купила. Бирюзовое.
– Ага, – сказал он, не поворачиваясь. – Отлично.
– Тебе галстук нужен? Могу поискать у нас в универмаге.
– Не, мам. Жанна уже заказала всё.
Я постояла в дверях. Секунду, другую. Он не обернулся. Я вышла и тихо прикрыла дверь.
В июне дважды мерила платье перед зеркалом в ванной. Оно сидело свободно – я похудела за весну, на базе шёл сезон приёмки, по двенадцать часов на ногах. Вечерами мазала руки кремом на раскладушке и считала дни. Через пять. Через три. Завтра.
***
Утром в субботу я надела платье, новые колготки, туфли на невысоком каблуке. Удобные – привычка. Положила в сумку запасные колготки, помаду и обратный билет на вечернюю электричку. Я всегда покупаю туда-обратно. Мне спокойнее, когда обратный путь лежит в кармане.
ЗАГС был красивый – мраморный пол, высокие окна, много солнца. Жанна в белом платье, Костя в тёмном костюме. Подбородок вперёд, лицо серьёзное. Я стояла во втором ряду, за Лидией Аркадьевной и Петром Игоревичем. Пётр Игоревич – крупный, загорелый, в светлом пиджаке – занимал много пространства и не думал об этом. Я привстала на цыпочки, чтобы увидеть сына из-за его плеча.
Когда их объявили мужем и женой, я захлопала. Глаза щипало, но я не стала вытирать – не умею плакать на людях.
Фотограф выстроил всех на ступенях.
– Родители!
Лидия Аркадьевна с мужем встали слева от Жанны. Я шагнула к Косте, взяла его под руку. Фотограф щёлкнул.
– Поплотнее!
Лидия Аркадьевна переместилась к Косте, обняла его за плечо. Я оказалась с краю. Руки перед собой, как на школьной фотографии.
– Может, нас с Костей отдельно? – попросила я.
– Мам, потом, ладно? – Костя уже поворачивался к Жанне. – Ехать надо.
Потом не случилось.
Ресторан на набережной оказался просторным: панорамные окна, деревянные балки под потолком, белые скатерти. Пахло жареным и цветами. У входа стоял мольберт с рассадкой – карточки с именами, золотые буквы. «Стол №1: Жанна и Константин». «Стол №2: Лидия Аркадьевна и Пётр Игоревич, Демьян Петрович, Алла Петровна». Я провела пальцем по карточкам. Искала своё имя. Нашла внизу: «Стол №7: Раиса Фёдоровна, Марина В., Олег К.». Имена, которых я не знала.
Стол номер семь стоял у дальней стены. Справа – дверь на кухню, откуда официанты выносили подносы. Слева – запасной выход с зелёной табличкой. Мою салфетку стягивало бумажное кольцо с золотым тиснением: «Мать жениха».
Я села. Разложила салфетку на коленях. Кольцо положила рядом с тарелкой. Золотые буквы тускло блестели.
Зал наполнялся. Мимо прошли двое официантов с корзинами хлеба. Девушка в фартуке задела мой стул подносом, быстро извинилась. Я кивнула.
К столу подсели Марина и Олег – Жаннины коллеги. Марина, молодая, в зелёном платье, подвинула стул и спросила:
– А вы откуда знаете молодожёнов?
– Я мать Кости, – сказала я.
Марина округлила глаза:
– Ой! А я думала, вы.
Она не договорила. Олег кашлянул, и Марина перевела разговор:
– Красивый зал, правда?
– Красивый, – согласилась я.
– Вы издалека приехали?
– Полтора часа на электричке.
– Ого, – сказала Марина. – Далеко.
Я кивнула. Далеко.
Через весь зал, через шесть столов, я видела молодожёнов. Лидия Аркадьевна сидела рядом с Костей, что-то рассказывала, показывала руками. Костя кивал. Жанна держала его за руку. Я смотрела на них, как зритель в последнем ряду смотрит на сцену – всё видно, но тебя не позовут.
Тамада – молодой парень с микрофоном и белой бабочкой – вышел в центр зала.
– Дорогие друзья! Первый тост – за тех, кто вырастил нашу невесту. Лидия Аркадьевна, Пётр Игоревич, встаньте!
Они встали. Зал захлопал. Лидия Аркадьевна говорила долго – про Жанну, про семью, про ценности. Пётр Игоревич добавил три слова и поднял бокал. Все выпили.
Я подняла свой. Сидя.
Второй тост – за друзей. Третий – за тех, кто «приехал издалека», но смотрели на стол с роднёй невесты из другого города. Четвёртый – за Жанну. Пятый – за Костю. Тамада произнёс:
– А теперь слово жениху!
Костя поднялся. Расправил плечи. Подбородок вперёд.
– Спасибо всем, кто сегодня с нами, – сказал он. – Лидия Аркадьевна, Пётр Игоревич – спасибо, что приняли меня. Вы стали для меня семьёй. Спасибо друзьям, что приехали. И спасибо тебе, Жанна, – он повернулся к ней, – за то, что ты рядом.
Он сел. Зал зааплодировал.
Я ждала. Сейчас. Сейчас тамада скажет: «Слово маме жениха». Или Костя повернётся в мою сторону. Или хотя бы кивнёт – через весь зал, одним движением, – я тебя вижу, мам.
Тамада потянулся к микрофону:
– А теперь – подарок от подружек невесты!
Три девушки вышли в центр с букетами. Заиграла музыка. Я откинулась на спинку стула. Марина наклонилась ко мне:
– Может, потанцуете потом?
– Нет, – сказала я. – Спасибо.
Официант поставил передо мной тарелку – рыба в соусе, веточка зелени. Красиво. Я взяла вилку. Руки не дрожали – на базе я таскала коробки каждый день, и руки давно разучились выдавать то, что внутри.
За соседним столом парень в синей рубашке наклонился к девушке:
– Это кто, не знаешь?
– Не-а, – она пожала плечами. – Родственница какая-то.
Я доела рыбу. Солоноватая. А может, мне показалось.
Потом были конкурсы. Потом танцы. Марина с Олегом ушли к друзьям, и за столом я осталась одна. Я, бумажное кольцо «Мать жениха» и дверь для персонала за спиной. Пила воду из бокала – шампанское не люблю, от него кружится голова. Сидела ровно, спина прямая, руки на коленях.
Потом торт. Белый, трёхъярусный. Жанна и Костя резали его вместе – руки на одном ноже. Лидия Аркадьевна стояла рядом, снимала на телефон. Мне принесли кусок на тарелке. Крем был сладкий, холодный. Я ела его медленно и смотрела на кольцо рядом с тарелкой. Бумажное, с золотыми буквами.
Мать жениха. Стол номер семь. У двери для персонала.
***
Я положила вилку. Промокнула губы салфеткой – аккуратно, чтобы не размазать помаду, которую достала из косметички впервые за год. Открыла сумку. Обратный билет лежал в кармашке: электричка в двадцать два сорок. Посмотрела на часы – без четверти десять.
Сняла кольцо со стола. Двумя пальцами – теми самыми, в трещинах от картона. Аккуратно, чтобы не помять. Положила в сумку, рядом с билетом и запасными колготками. Застегнула молнию.
Встала. Поправила бирюзовое платье – купленное со скидкой, надетое один раз. Задвинула стул. Музыка играла, тамада объявлял конкурс для гостей. Никто не обернулся.
Я вышла через ту дверь, рядом с которой просидела весь вечер. Нажала на ручку – легко, без усилия. Табличка «Служебный». Оказалась на улице.
Тёплый июньский воздух, запах реки. На парковке стояли машины с белыми лентами. Из ресторана глухо доносился смех и басы музыки. Я не оглянулась.
До вокзала дошла за двадцать минут. Каблуки тихо стучали по тротуару – туфли мягкие, удобные. Привычка. Всю жизнь выбирала удобное, не красивое. Бирюзовое платье было единственным исключением.
На перроне стояло несколько человек. Я села на лавочку, положила сумку на колени. Достала кольцо. Бумажное, с золотым тиснением, чуть смазанным по краю. «Мать жениха». Провела по буквам пальцем – загрубевшим, потрескавшимся – и убрала обратно.
Электричка подошла по расписанию. Я вошла в полупустой вагон. И по привычке села к окну, поджала колени, чтобы не мешать. Но рядом никого не было.
За стеклом поплыли фонари набережной. Где-то там, в ресторане, мой сын танцевал с женой. И не знал, что стол номер семь пуст.
Вагон качнулся и тронулся.
Я посмотрела на свои поджатые колени. И медленно – непривычно – расправила ноги. Вытянула их вперёд. Положила сумку на соседнее сиденье. Расправила плечи – спина всё равно прямая, по-другому уже не умею.
Мне не хотелось плакать. Мне хотелось доехать до дома. Войти в квартиру. Сложить раскладушку, убрать в кладовку. Зайти в комнату. Лечь на диван. Не на раскладушку – на диван. Его. Мой. Теперь – мой.
За окном побежали берёзы, заборы, столбы. Тот же маршрут, те же полтора часа. Только в обратную сторону.
Телефон в сумке молчал. И я не стала его доставать.