– Витя, а у нас Егорка, кажется, из люлек года два как вырос, – я бросила на кухонный стол узкую полоску термобумаги.
Муж, только что вернувшийся из рейса, замер с кружкой чая в руке. Его затылок заметно напрягся. Типичная реакция «объекта» на внезапный допрос. Взгляд заметался по клеенке, выискивая пути отхода.
– Чего ты начинаешь, Наташ? Я только с трассы, кости ломит, – он попытался включить «усталого кормильца», но голос предательски дрогнул. – Какая коляска?
– Которая за сорок пять тысяч рублей, купленная вчера в «Детском мире» на Красном проспекте. В 18:42, – я присела напротив, сложив руки на груди. – Ты в это время должен был проходить весовой контроль под Омском. Или у твоей фуры выросли крылья?
Виктор наконец поднял глаза. В них читалась не вина, а досада. Так смотрят мелкие воришки, когда их берут на горячем из-за копеечной кражи.
– Это... это я Кольке помог. Напарнику бывшему, – он выдохнул, явно довольный придуманной версией. – Ты же знаешь, его вдова одна осталась. Коляска сломалась, возить не на чем. Попросила выручить, я и купил по доброте душевной.
Я профессионально зафиксировала ложь. Коля погиб полтора года назад. Люлька покупается для новорожденного. Значит, «вдова» либо сломала законы биологии, либо мой муж держит меня за полную дуру.
– По доброте, значит? – я прищурилась, оценивая его «контингентную» физиономию. – Пятьдесят тысяч из семейного бюджета на вдову, когда у Артема куртка по швам трещит, а Алисе на брекеты копим? У нас в ПДН такие «добрые» обычно первыми шли по статье за растрату.
– Наташа, не заводись! Верну я эти деньги, премию дадут и верну! – Виктор вскочил, задевая стул. – Вечно ты свой допрос устраиваешь. Тошно дома!
Он схватил ключи и вылетел из кухни. Через минуту внизу взревел двигатель его «Лады».
Я не пошла следом. Зачем? Объект на крючке, он дезориентирован. Я достала телефон и набрала сестру. Оля, при всей своей легкомысленности, имела одно бесценное качество – она знала всех сплетниц в автопарке Виктора.
– Оля, привет. Есть задание. Узнай мне адрес вдовы Николая Тарасова. И спроси у девочек, не видел ли кто Витю в Ленинском районе в последние пару месяцев. Часто видел.
– Наташ, ты чего? Витя же святой, – пролепетала трубка.
– Святых в декрете не бывает, Оля. Бывают плохо проверенные. Жду адрес.
К вечеру телефон пискнул сообщением. Адрес: ул. Степная, новостройка. И короткая приписка: «Его там видели дважды в неделю. Говорят, продукты мешками таскает».
Я посмотрела на Егорку, который мирно сопел в кроватке. Внутри не было боли, была холодная ярость инспектора, у которого под носом совершается правонарушение. «Взять на карандаш» – это уже не помогало. Тут требовалась полная «профилактика» с последующей ликвидацией.
Я надела свой любимый желтый свитер – мой личный символ порядка. Взяла запасные ключи от машины мужа и вышла в подъезд. Нужно было убедиться лично, что за «люлька» там завелась у нашего папы.
Подъехав к нужному дому на Степной, я сразу увидела знакомую фуру, припаркованную у обочины. Виктор не умел скрываться. Он привык, что я – «удобная» жена с тремя детьми, которой некогда поднять голову от кастрюль.
У подъезда стояла она. Та самая коляска из чека. Яркая, дорогая, вызывающая. А рядом – тонкая девица в розовом пуховике, чей живот уже отчетливо намекал на скорое пополнение. Виктор стоял рядом, бережно поддерживая её под локоть, и что-то весело рассказывал, поглаживая по этому самому животу.
В этот момент мой телефон в кармане завибрировал. Сообщение от банка: «Заявка на кредит на сумму 1 200 000 рублей одобрена. Ждем вас для подписания договора».
Виктор, скотина. Он не просто коляски покупал. Он решил расширить «зону ответственности» за мой счет.
***
– Витя, ты ничего не хочешь мне рассказать про свои дополнительные «смены» в Ленинском районе? – я стояла у окна, не оборачиваясь.
Сзади хлопнула входная дверь. Виктор вернулся через два часа. От него пахло дешевым освежителем воздуха «Новая машина» и почему-то жареной картошкой. Домашней. Явно не из придорожного кафе.
– Опять ты за старое, Наташа. Устал я, понимаешь? – он швырнул ключи на тумбочку. Тот самый звук – металл о дерево. Резкий, раздражающий. – Другу помогал машину чинить. Что ты из меня преступника лепишь? У тебя профессиональная деформация, честное слово.
– Профессиональная деформация, Витенька, это когда я по походке вижу, что человек врет. А когда я вижу тебя на Степной, нежно поглаживающим живот девицы в розовом пуховике – это уже констатация факта, – я медленно повернулась. – Коляска ей понравилась? Цвет подошел под её «интересное положение»?
Виктор осекся. Воздух в прихожей будто стал гуще. Его лицо, еще секунду назад выражавшее праведный гнев кормильца, поплыло. Глаза забегали по углам, ища пятый угол. Классический «отказник» на допросе.
– Ты... ты следила за мной? – выдавил он. – Как ты могла? У нас дети, доверие...
– Доверие закончилось там, где начались сорок пять тысяч из семейного бюджета на люльку для чужого бастарда, – я сделала шаг вперед. Мой желтый свитер в зеркале прихожей казался пятном ядовитого газа. – И не смей прикрываться детьми. Кредит на миллион двести, заявку на который ты подал сегодня утром через приложение – это тоже «для Артема на куртку»? Или ты решил, что вдова Коли заслуживает расширения жилплощади за счет моих декретных?
– Она не чужая! – вдруг выкрикнул он, сорвавшись. – Лена осталась совсем одна. Колька был моим братом, понимаешь? А она... она запуталась, ей тяжело. Да, я оступился. Да, ребенок мой. Но я не мог её бросить! У неё ни копейки, живет в съемной конуре. А ты... ты сильная, Наташа. У тебя квартира от бабушки, у тебя декретные, тебе мать помогает. Ты справишься, а она пропадет!
Я смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила тринадцать лет, а типичный «контингент» из своего прошлого. Тот самый сорт мужчин, которые оправдывают своё предательство «слабостью» другой женщины.
– То есть, по твоей логике, я должна оплатить твой поход налево, потому что я «сильная»? – мой голос был тихим, как шелест протокола. – Кредит ты берешь на первый взнос для её квартиры? Чтобы «сиротинушка» не ютилась в конуре?
– Я всё равно его возьму, Наташа. Ты не имеешь права запрещать. Я работаю, я пашу как проклятый на этой фуре! – он начал наступать, пытаясь вернуть лидерство силой голоса. – Ты в декрете засиделась, берега попутала. Завтра я подпишу бумаги. И если ты пикнешь – я просто уйду. И алименты будешь получать с официальной минималки. Поняла?
– Поняла, – я кивнула, глядя на часы. 21:15. – Профилактическая беседа окончена, Виктор. Переходим к мерам административного воздействия.
– Каким мерам? Остынь, мать, – он самодовольно хмыкнул, решив, что я сломалась. – Иди лучше Егорку уложи. А я спать. Завтра важный день. Банк ждет.
Он ушел в спальню, даже не подозревая, что «важный день» у него начался еще три часа назад, когда я позвонила своей бывшей сослуживице из отдела по борьбе с экономическими преступлениями.
Виктор не знал, что его «белая» зарплата в автопарке – это лишь верхушка айсберга. Основной доход шел «в черную» через левые накладные, которые он заботливо хранил в том же бардачке, где лежал чек на коляску. И что хозяйка автопарка, старая мегера Элеонора Марковна, очень не любит, когда её водители начинают «крысить» на стороне, подделывая путевые листы для поездок к беременным «вдовам».
Я достала ноутбук. Нужно было составить одну очень важную объяснительную. Но не для Виктора. Для службы безопасности банка, где он собрался брать миллион. И для налоговой, которой очень интересно будет узнать, откуда у водителя с официальным окладом в тридцать тысяч такие широкие жесты.
***
– Ты только не волнуйся, Леночка, я всё уладил. Квартира будет на тебя оформлена, как и обещали, – Виктор ворковал в трубку, стоя в коридоре. Он думал, я кормлю Егорку на кухне под шум работающего телевизора.
Я же стояла в метре от него, в тени дверного проема. Мой солнечный свитер в полумраке казался грязным. В руках я сжимала папку. В ней не было детских рисунков. Там лежала распечатка движения средств по его «черной» карте, которую я нашла в бардачке, и копия моего заявления в службу безопасности банка.
– Витя, – позвала я тихо. – Подойди сюда.
Он дернулся, едва не выронив телефон. Обернулся, спешно натягивая маску «усталого, но гордого мужа». – Чего тебе, Наташа? Я же сказал, я спать.
– Спать ты будешь на казенном матрасе, если сейчас не сядешь и не напишешь одну бумагу, – я включила свет. Резкий, хирургический. – Вот эту. Отказ от прав на нашу квартиру и добровольное согласие на раздел имущества в пользу детей.
Виктор расхохотался. Громко, с надрывом. – Ты совсем перегрелась в своем декрете? Я завтра беру миллион. Я покупаю жилье! Ты мне никто, чтобы условия ставить. Уйду к ней, а ты локти кусать будешь!
– Кредита не будет, Витя, – я положила папку на тумбочку. – В 14:20 я отправила в банк копии твоих липовых справок о доходах, которые ты состряпал в фотошопе. И приложила аудиозапись твоего разговора с Элеонорой Марковной о том, как ты «оптимизируешь» налоги через левую солярку.
Лицо Виктора приобрело землистый оттенок. Он открыл рот, но звука не последовало. – И это еще не всё. Элеонора Марковна уже знает, что солярка утекает не в бак, а в карман твоей «вдовы». Через полчаса у ворот автопарка тебя будут ждать не с цветами, а с аудитом. Пять лет за мошенничество – это минимум, Витенька. Твой напарник Коля, кстати, за такое же сидел, помнишь? Только ты его сдал тогда. А теперь я сдаю тебя.
– Наташа... – он опустился на пол прямо там, у вешалки с куртками. – Ты же мать моих детей... Как ты могла?
– Именно потому что я мать, я не дам тебе вытащить из их ртов миллион двести, чтобы пристроить девицу, которая даже не знает, что ты обычный воришка, – я наклонилась к его уху. – Либо ты сейчас подписываешь всё, что я скажу, и уходишь с одним рюкзаком, либо я нажимаю «отправить» на еще одно письмо. В налоговую. И тогда ты не увидишь не только квартиру, но и детей ближайшие лет семь.
Виктор дрожащими руками взял ручку. Он подписывал листы один за другим, глотая слезы. В этом не было раскаяния – только животный страх перед системой, которую он так глупо пытался обмануть.
Когда последняя подпись была поставлена, я открыла дверь.
– Выметайся. Коляску можешь забрать. Пусть Леночка тренируется возить в ней передачки в СИЗО.
***
Виктор стоял у подъезда под колючим новосибирским снегом, прижимая к груди ту самую коробку с коляской за сорок пять тысяч. Его машина была заблокирована – я заранее вызвала эвакуатор, предъявив документы на владение (она была оформлена на меня). Он выглядел не как «король дорог», а как побитый пес, у которого отобрали кость.
Его телефон разрывался от звонков. Я знала, что это Элеонора Марковна. Она не любила должников. В глазах Виктора застыл серый, липкий ужас. Он понимал: завтра не будет ни работы, ни денег, ни «светлого будущего» с любовницей. Лена, узнав о его крахе, заблокировала его номер через десять минут – ей не нужен был уголовник с долгами, ей нужен был спонсор. Виктор остался в пустоте, которую сам же и сконструировал.
***
Я смотрела в окно, как его фигура скрывается в темноте двора. Внутри не было ни жалости, ни торжества. Только холодное, как лед, спокойствие инспектора, закрывшего очередное бесперспективное дело. Мы часто в ПДН видели таких «заблудших»: они всегда думают, что их «особенная любовь» дает им право на подлость. Что сильные должны терпеть, а слабые – паразитировать.
Дети спали. Егорка смешно чмокал губами во сне. Я сняла желтый свитер и бросила его в стирку. Завтра будет новый день. Без предательства, без двойного дна и без человека, который считал мою порядочность моей слабостью. Я не просто выстояла. Я провела профилактику, после которой рецидив невозможен.