О ПИДAPATAX ++

Оказывается, туча экспертов — логопеды, политологи и прочие специалисты мирового уровня — забились в щели, как клопы, и ждали своего часа...
...чтобы теперь в комментариях к моим публикациям демонстрировать глубочайшие знания особенностей дикции Никиты Сергеевича Хрущёва и поминутного хода событий во времена так называемой оттепели.
Википедикам и школьницам, любящим советскую власть, гораздо более виднее, как говорят в армии. Я-то, серенький, пользуюсь только воспоминаниями очевидцев.

Если кто забыл, в публикациях О ПИДAPATAX и О ПИДAPATAX+ шла речь о выставке "Новая реальность", устроенной в выставочном зале Манеж по случаю 30-летия Московского отделения Союза художников (МОСХа).

1 декабря 1962 года Хрущёв явился на выставку с высшими чиновниками СССР и несколькими привлечёнными деятелями культуры. Обойдя экспозицию, эта стая товарищей наглядно продемонстрировала уровень личной культуры, навыки владения русским языком и прочие достижения советской власти, которую олицетворяла стая.

Желающие могут вернуться к заметкам О ПИДAPATAX и О ПИДAPATAX+. Я добавил к одной из них постскриптум — отрывок из воспоминаний участника выставки, художника Леонида Рабичева, но получилось длинновато...
...поэтому текст фронтовика-живописца отдельно — вот:

«Лицо Никиты Сергеевича <…> стало злым. Он молчал около двух минут, а затем громко, с ненавистью произнёс: „Говно!“ И, подумав, добавил: „Педерасты!“ И тут все сопровождавшие его государственные люди, как по команде, указывая пальцами то на одного, то на другого из нас, закричали: „Педерасты!“
Нас было тринадцать художников, мы стояли около своих картин. Сопровождающих Хрущёва вождей, руководителей Союза художников, фотографов и охраны — человек тридцать. Акцентируя, повторяю: каждый из нас видел трёх-четырёх кричащих вождей, слышал то, что кричали именно они.
Один слышал Шелепина, другой — Мазурова, Фурцеву. Я стоял рядом с Сусловым и Ильичёвым. Члены правительства с возбуждёнными и злыми лицами, одни бледнея, другие краснея, хором кричали: „Арестовать их! Уничтожить! Расстрелять!“
Рядом со мной Суслов с поднятыми кулаками кричал: „Задушить их!“ Происходило то, что невозможно описать словами. Ситуация была настолько противоположна ожидаемой и настолько парадоксальной и непредсказуемой, что в первый момент я растерялся, никак не мог взять в толк, что это обращено к нам, ко мне в частности.
С моим детством, школой, воспитанием, службой в армии, войной, учёбой в институте, любимой работой, счастливым вступлением в Союз художников, с верой в торжество добра и социальной справедливости, с бескорыстным увлечением искусством, с моим восхищением замечательным педагогом Белютиным то, что происходило в зале, никак не совмещалось.
Пять минут назад мы готовились около своих картин говорить об искусстве. Разрыв между заготовленными речами и тем, что происходило, был фантастическим. Разрыв этот невозможно было объяснить логически.
Между тем Никита Сергеевич поднял руку, и все замолчали. В наступившей тишине он произнёс: „Господин Белютин! Ко мне!“ Бледный, но ещё не сломленный Элий Михайлович подошёл к Хрущёву. „Кто родители?“ — спросил Хрущёв. „Мой отец, — ответил Элий Михайлович, — известный общественный деятель“.
В этом ответе содержалось что-то мистическое. Общественные деятели были в других странах, у нас же родители могли быть рабочие и крестьяне — это хорошо! Служащие, учёные и люди творческих профессий — хуже, но тоже возможно.
Может быть, известным общественным деятелем Хрущёв считал лишь себя? Он несколько опешил, не стал уточнять и спросил: „Что это?“ (Имелись в виду наши картины.)
Элий Михайлович ответил — точно не помню, как именно, какие были слова, но по смыслу — начал говорить о содержании, о чём работы: домик в Ульяновске, портрет, пейзаж, Волга.
Но кто-то опять закричал: „Педерасты!“, кто-то: „Надо их арестовать! Говно!“ И Хрущёв сказал: „Говно!“ И все опять начали кричать, и опять Никита Сергеевич поднял руку, и все замолчали, и он сказал: „Господин Белютин! Вы хотели общаться с капиталистами, мы предоставляем вам такую возможность. На всех вас уже оформлены заграничные паспорта, через двадцать четыре часа все вы будете доставлены на границу и выдворены за пределы Родины“.
— Что вы делаете, Никита Сергеевич? — кричали все вокруг. — Их не надо выпускать за границу! Их надо арестовать!
И вдруг кто-то обратил внимание на длинноволосого бородатого художника в красном свитере, на ныне покойного, доброго и талантливого Алёшу Колли, и закричал: „Вот живой педераст!“ И члены правительства, и члены идеологической комиссии — все вытянули пальцы, окружили его, кричали: „Вот живой педераст!“»

Жаль, что в те поры не было камер наблюдения, которые зафиксировали бы обезьянью истерику без ретуши постановочного репортажа.

И раз уж я взялся за обширные цитаты — вот ещё воспоминания самого молодого участника событий конца 1962 года, на тот момент 24-летнего художника Владимира Янкилевского. Они опубликованы в 2003 году и вскрывают кое-какие механизмы советской культурной жЫзни:

В обстановке неуверенности в удержании своих господствующих позиций академики искали способ дискредитировать силы, реально угрожающие их положению. И случай представился. Случай, который они рассматривали чуть ли не как последний бастион, на котором они могли дать бой своим конкурентам. Этим бастионом они решили сделать готовящуюся в Манеже юбилейную выставку, посвященную 30-летию МОСХа. На этой выставке должны были быть представлены среди других и работы «формалистов» 1930-х годов, и работы новой и опасной для них молодежи из «левого» МОСХа. Ожидалось посещение выставки руководством страны. Тут не совсем ясно — было ли это запланированное посещение или же академики смогли как-то его организовать. Во всяком случае, они решили максимально использовать это посещение и натравить на своих конкурентов далеких от проблем искусства и имеющих примитивное представление о нем руководителей партии и правительства, используя хорошо знакомые им приемы советской партийной демагогии.
[Дальше рссказаны некоторые подробности о полуофициальной выставке студии Белютина, которая состоялась во второй половине ноября 1962 года на Большой Коммунистической улице в районе Таганки.]
Иностранные журналисты сняли фильм, который уже на следующий день показывали в Америке. Местные начальники не знали, как реагировать, так как прямых распоряжений не было, а милиция, на всякий случай, по инерции, «давила» на журналистов — прокалывала шины в их автомобилях, делала дырки в правах якобы за какие-то нарушения. Ажиотаж вокруг выставки «самодеятельного творчества», да еще при огромном внимании иностранных журналистов, был полной неожиданностью для властей, и, пока они чухались и разбирались, она благополучно завершилась. На третий день мы развезли работы по домам. <...>
На следующий день нам дали грузовик с грузчиками, погрузили работы и привезли, к нашему изумлению... в Манеж, где мы встретили Белютина с его учениками, развешивающих свои работы в соседнем зале. Это было 30 ноября.
Это и был тот подарок, который получили от судьбы академики, точнее, как мы потом поняли, сами для себя его организовали. Именно они решили заманить участников выставки на Б. Коммунистической в Манеж, дав им три отдельных зала на втором этаже, чтобы представить их руководству страны якобы как членов Союза художников и участников выставки «30 лет МОСХа», которые коварно подрывали устои советского государственного строя. Это, конечно же, была наглая фальсификация, так как только один студиец Белютина был членом МОСХа, а из нас четверых — только Эрнст Неизвестный, который, кстати, был представлен и на юбилейной выставке. <...>
План академиков был такой: сначала провести Хрущёва и всю компанию по первому этажу и, пользуясь его некомпетентностью и известными вкусовыми предпочтениями, спровоцировать его негативную реакцию на уже мертвых «формалистов» 1930-х годов в исторической части выставки, затем плавно перевести эту реакцию на своих молодых оппонентов из «левого» МОСХа, сосредоточив на них недовольство Хрущёва, и потом привести его на второй этаж, чтобы закрепить разгром «оппозиции», представив выставленных там художников как крайне реакционную и опасную для государства перспективу либерализации в области идеологии.
Драма развивалась точно по сценарию, подготовленному академиками. <...>
Войдя в зал, Хрущёв сразу стал орать и искать «зачинщиков» выставки на Б. Коммунистической. Было два эпицентра разговора: с Белютиным и с Неизвестным. Кроме того, были ругань и угрозы, обращенные ко всем, и, на периферии события, несколько точечных вопросов к ученикам студии, на чьи работы, стоя посередине зала, случайно указывал палец Хрущёва. Странно, что эту драму так легкомысленно, в стиле мыльной оперы, сосредоточившись на бесконечных повторах слова «педерасы», описывают несколько периферийных участников, случайно попавших в «фокус» внимания Хрущёва, вернее, его пальца. <...>
Хрущёв после гневной тирады, обращенной ко всем художникам, грозно спрашивает у Белютина: «Кто вам разрешил устроить выставку на Большой Коммунистической и пригласить иностранных журналистов?» Белютин, оправдываясь: «Это были корреспонденты коммунистических и прогрессивных органов печати». Хрущёв восклицает: «Все иностранцы наши враги!»
Кто-то из белютинцев спрашивает, почему Хрущёв так негативно относится к их работе, тогда как сам открыл процесс десталинизации в стране. На что Хрущёв очень твердо: «Что касается искусства, я — сталинист».
Что-то пытается доказать Неизвестный. Ему хочет заткнуть рот министр госбезопасности Шелепин: «А где вы бронзу берете?» Неизвестный: «На помойках нахожу водопроводные краны». Шелепин: «Ну, это мы проверим». Неизвестный: «А что вы меня пугаете, я могу прийти домой и застрелиться». Шелепин: «А вы нас не пугайте». Неизвестный: «А вы меня не пугайте».
Хрущев ко всем: «Обманываете народ, предатели Родины! Всех на лесозаготовки!» Затем, передумав: «Пишите заявления в правительство — всем иностранные паспорта, довезем до границы, и — на все четыре стороны!» <...>
Итак, все двинулись в третий зал, где были выставлены скульптуры Неизвестного. Лебедев, советник Хрущёва, через которого Твардовский лоббировал (пробивал?) разрешение печатать «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, задержался около «Атомной станции» и стал нас с Юло успокаивать, что, мол, работы талантливые и все обойдется. В зале Неизвестного академики стали через голову Хрущёва нападать на него, почувствовав, что наступил решающий момент. Эрнст их оборвал, сказав довольно резко: «А вы помолчите, я с вами потом поговорю. Вот Никита Сергеевич меня слушает и не ругается». Хрущёв улыбнулся и сказал: «Ну, я не всегда ругаюсь». Потом Хрущёв приводил много примеров хорошего, как он понимал, искусства, вспоминая и Солженицына, и Шолохова, и песню «Рушничок», и нарисованные кем-то деревья, где листики были как живые. Характер диалога с Неизвестным менялся: сначала больше говорил Хрущёв, затем Эрнст овладел положением и сам стал вести Хрущёва по залу, давая, например, такие объяснения: «Это крылья, символизирующие полет». Он показал несколько официальных проектов и памятник Гагарину, и Хрущёв стал с интересом слушать. Академики очень нервничали, они явно упустили инициативу. Закончив экскурсию, Хрущёв попрощался с Эрнстом за руку и сказал вполне доброжелательно: «В вас сидит ангел и черт. Ангел нам нравится, а черта мы из вас вытравим». На этом закончилась эта встреча. <...>
Как дальше развивались события, довольно хорошо известно. Встреча с деятелями искусства на правительственной даче, куда я, уже все поняв, отказался дать свои работы, затем заседание Идеологической комиссии ЦК с молодыми деятелями культуры, где я был и с удивлением и любопытством наблюдал фарс «доброжелательной» критики чуждых тенденций в советском искусстве и верноподданические и оправдательные выступления многих деятелей культуры. Вот цитата из выступления Б.Жутовского — одного из студийцев Белютина, на которого указал палец Хрущёва: «Я считаю, что мои работы, выставленные на выставке в Манеже, формалистичны и заслуживают той справедливой партийной критики, которую они получили». И далее: «Я благодарен партии и правительству за то, что, несмотря на все наши серьезные ошибки, нам дана возможность в здоровой творческой обстановке обсудить важнейшие вопросы развития нашего искусства и помочь нам найти правильную дорогу в нем». Затем триумф сталинских академиков и их победа над «левым» МОСХом. Нас же, «независимых», впервые признали как существующих, обрушив на нас шквал газетно-журнальной брани. Получать заказы в издательствах стало трудно, пришлось работать под псевдонимом. Но победа эта была декоративной, она уже не соответствовала динамике либерализации общества.
Через два-три года стали появляться и интересные книги, и переводы, продолжались выставки в научно-исследовательских институтах, концерты современной музыки. Это уже невозможно было остановить, несмотря ни на какие запреты. <...>

К великому горю нынешних сталинистов — самоотверженных борцов за советскую власть и лучшее в мире мороженое — даже Хрущёв отметился в истории не только кукурузой и пидapaтaми...
...а почему для создания памятника на его могиле родственники обратились именно к Эрнсту Неизвестному — поймут смышлёные читатели: дуракам-то здесь делать нечего.

Переписываться с автором, читать и комментировать эксклюзивные публикации — эти и другие приятные возможности с начала 2025 года получили подписчики аккаунта "Премиум".

★ "Петербургский Дюма" — название серии историко-приключенческих романов-бестселлеров Дмитрия Миропольского, лауреата Национальной литературной премии "Золотое перо Руси", одного из ведущих авторов крупнейшего российского издательства АСТ, кинотелевизионного сценариста и драматурга.
Иллюстрации из открытых источников.