Дождь стучал по крыше «Нивы» не каплями, а целыми водопадами, будто небо прорвало где-то прямо над нами. Стеклоочистители с трудом справлялись, мелькая перед глазами, как метроном в руках сумасшедшего. Я свернул с асфальта на грунтовку, и мир за окном мгновенно съежился до размеров жёлтого пятна фар в мокрой, чёрной мгле.
— Ты уверен, что это та дорога? — спросила Катя, моя жена, сжимая в пальцах распечатку с гугл-картами, на которой было помечено жирным крестиком наше «новое начало» — полуразвалившийся дом в глухой деревне, доставшийся мне от двоюродного дяди, о котором я забыл еще лет двадцать назад.
— Согласно навигатору, мы должны были прибыть двадцать минут назад, — ответил я, с усилием поворачивая баранку, чтобы объехать очередную промоину, похожую на воронку от снаряда. — Но он, похоже, считает, что эта дорога всё ещё существует. Оптимист.
— Прекрасное начало для нашей «экологической осознанности и бегства от стресса мегаполиса», — Катя безнадёжно швырнула бумагу на заднее сиденье, где уже лежали пакеты с самым необходимым на первые дни: консервы, спальники, бутылка водки «на всякий случай» (теперь я понимал, что случай уже наступил). — Словно кто-то специально подложил нам это наследство.
Меня зовут Артём. Я — бывший маркетолог, который, истощив запасы цинизма на рекламу ненужного людям хлама, сорвался и решил, что спасение — в простой жизни на лоне природы. Катя, архитектор, уставшая от бумажной волокиты и подрядчиков-воров, поддержала меня с энтузиазмом, который сейчас таял на глазах, как сахар под этим ледяным дождём.
Внезапно «Нива» с громким хлюпом и уханьем провалилась левым передним колесом в невидимую под водой яму. Двигатель взвыл, колёса беспомощно забуксовали, разбрызгивая жидкую грязь.
— Вот и всё, — сказал я, глуша мотор. — Добро пожаловать в экологическую осознанность. Осознаём, что мы в говне. Буквально.
Мы сидели в темноте, слушая, как дождь бьёт по металлу. Попытки позвонить кому-либо разбились о полное отсутствие сети. Карта местности показывала, что до деревни Гнилуша (да-да, именно так) оставалось километра три. Пешком, в потёмках, под ливнем.
— Ладно, — вздохнула Катя, облачаясь в дождевик. — Осознаём пешую прогулку.
Мы вылезли, утонув по щиколотку в ледяной каше. Ветер сразу попытался вырвать у нас из рук фонарики. Мы поплелись вдоль дороги, вернее, вдоль того, что ей когда-то было. Через полчаса отчаяние начало подкрадываться тихой, холодной змейкой. А потом мы увидели свет.
Не тёплый огонёк окна, а холодный, белый, мерцающий. Он висел в воздухе метрах в ста от нас, за частоколом обледеневших елей. Маяк? Но здесь не было никаких маяков.
— Что это? — прошептала Катя, хватая меня за руку.
— Не знаю. Но там может быть кто-то, у кого есть трактор. Или, на худой конец, крыша над головой.
Мы свернули с дороги, продираясь сквозь мокрый подлесок. Свет оказался фарой. Одна одинокая фара, прикреплённая к лобовому стеклу огромного, угловатого автомобиля. Нет, не автомобиля. Автобуса. Старого, советского, видавшего виды ЛАЗа, стоявшего посреди поляны, как выброшенный на берег кит. Его корпус когда-то был синим, но теперь краска облезла, обнажив рыжую ржавчину. Стекла — мутные, в трещинах. На боковине, почти стёртая, но ещё читаемая надпись: «Волчара».
Автобус стоял так, как будто чего-то выжидал.
— Боже, — сказала Катя. — Он похож на скелет.
В этот момент единственная фара на лобовом стекле мигнула. Один раз. Явно. Как сигнал.
Мы замерли.
— В нём кто-то есть, — прошептал я.
— Кто, чёрт возьми, может сидеть в этой развалюхе посреди ночи в такую погоду? — в голосе Кати звенела паника. — Артём, давай уйдём отсюда.
Но уходить было некуда. Идти обратно к безнадёжно застрявшей машине? Брести дальше по темноте? Автобус, пусть и жуткий, был укрытием. А фара — признаком жизни, пусть и странной.
— Привет! — крикнул я, делая шаг вперёд. — Мы в беде! Наша машина застряла!
Ответа не последовало. Только дождь стучал по железу.
Мы подошли ближе. Дверь автобуса была закрыта. Я постучал по ней костяшками пальцев. Звук был глухим, словно внутри была не пустота, а что-то плотное.
И тогда дверь с шипением пневматики — невероятным для такого ветхого каркаса — отъехала в сторону.
Из темноты салона пахнуло: затхлость, старая пыль, сладковатый запах гниющего дерева и… лекарств. Как в больничной палате.
На ступеньках, в рамке двери, стоял человек. Высокий, худой, в длинном прозрачном дождевике поверх какого-то тёмного костюма. Его лицо было скрыто глубокими тенями от капюшона, но я почувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд.
— Проходите, — сказал он. Голос был низким, безэмоциональным, слегка хриплым. — Вымокли насквозь.
Мы переступили порог, неловко благодаря. Салон автобуса был… не таким, как снаружи. Он не был разгромлен. Сиденья из потёртого тёмно-синего пластика стояли ровными рядами. На некоторых даже лежали сложенные газеты. Фонарь, висевший у кабины водителя, излучал тусклый желтоватый свет, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Было холодно, но не так, как снаружи. Холод был сухим, неподвижным.
Человек в дождевике закрыл дверь. Шипение пневматики прозвучало как щелчок замка.
— Садитесь, — он махнул рукой вглубь салона. — Отогреетесь. Меня зовут Семён. Я… водитель.
— Артём, а это Катя, — сказал я, чувствуя себя идиотом, представляясь в старом автобусе посреди леса. — Спасибо. Мы не думали, что тут кого-то найдём. Вы тоже застряли?
— Нет, — Семён повернулся и прошёл к кабине, скрываясь в тени. — Я жду.
— Кого? — спросила Катя, снимая мокрый дождевик и садясь на ближайшее сиденье. Оно скрипнуло жалобно.
Семён не ответил. Из кабины донёсся звук — тихое, монотонное жужжание, как от работающего трансформатора. И вдруг я заметил детали. На лобовом стекле, изнутри, висели чёткие, аккуратные шторки. На приборной панели, которую я мог разглядеть, не было слоя пыли. А в воздухе, кроме затхлости, висел ещё один запах — слабый, едва уловимый, как от сухих трав. Полынь, может быть. Или что-то в этом роде.
— У вас тут… ухоженно, — неуверенно заметил я.
— За «Волчарой» нужно ухаживать, — послышался голос из кабины. — Он ещё на ходу.
«Волчара». Прозвище, данное, наверное, за выносливость и способность ходить по любым дорогам. Но сейчас он казался всем, чем угодно, только не живым существом. Он был саркофагом.
— Вы давно здесь? — спросила Катя, потирая замёрзшие руки.
— Сложно сказать. Время здесь течёт иначе.
Ответ был странным, но усталость и стресс притупили бдительность. Мы сидели, слушая завывание ветра снаружи и тихое жужжание из кабины. Теплее не становилось, но хотя бы не лило. Катя склонила голову мне на плечо, глаза её закрылись.
— Отдохни, — прошептал я. — Утром разберёмся.
Сам я дремал урывками. Меня будили звуки. Скрип сидений, будто кто-то вставал в другом конце салона. Шёпот — неразборчивый, доносящийся то спереди, то сзади. Один раз мне показалось, что я вижу в темноте другого конца автобуса ещё одну фигуру, сидящую неподвижно. Но когда я всматривался, там никого не было.
Часа в три ночи дождь почти прекратился. Я осторожно встал, чтобы размять ноги, и подошёл к кабине.
Семён сидел за рулём. Не двигаясь, уставившись в лобовое стекло, за которым была только чёрная стена леса. Его руки лежали на руле, обхватывая его в положении «без пятнадцати три». На его худых, почти прозрачных пальцах я не увидел обручального кольца, никаких украшений. Только кожу, похожую на старый пергамент.
— Вы не спите? — тихо спросил я.
Он медленно повернул голову. В тусклом свете фонаря я наконец разглядел его лицо. Пожилое, с глубокими морщинами, впалыми щеками. Но глаза… глаза были странно ясными, молодыми, и в них не было усталости. В них было пустое, безразличное ожидание.
— У шофёра сон чуткий, — сказал он. — Всегда нужно быть готовым к рейсу.
— Какой рейс? Сюда же давно никто не ездит.
— Ошибаетесь. Маршрут действующий. Просто пассажиры особенные. И билет — односторонний.
Его слова повисли в холодном воздухе. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Что вы имеете в виду?
Семён улыбнулся. Это была неживая, механическая улыбка, не затронувшая его глаз.
— «Волчара» всегда ходил по маршруту №13. От депо до кладбища. Возил покойников. И тех, кто должен был вот-вот ими стать. Иногда вторых — в первую очередь.
История, рассказанная монотонным голосом в темноте салона автобуса для перевозки покойников, казалась гротескным кошмаром. Я решил, что старик тронулся умом от одиночества.
— Понятно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Ну, мы не покойники. И не собираемся. Мы просто переждём до утра и пойдём.
— До утра, — повторил Семён, и в его голосе прозвучала лёгкая, леденящая ирония. — Конечно. До утра.
Он снова уставился в лобовое стекло. Я вернулся на своё место. Катя спала беспокойно, вздрагивая. Я обнял её, пытаясь согреть. Жужжание из кабины казалось теперь громче. Оно проникало в кости.
Я задремал. И мне приснился сон. Я сидел в том же автобусе, но он был полон. Тихие, бледные пассажиры в тёмной одежде сидели, не шевелясь, глядя прямо перед собой. А Семён за рулём обернулся и посмотрел прямо на меня. Его глаза теперь были совсем другими — тёмными, глубокими, как колодцы. И он сказал: «Следующая остановка — ваша. Не пропустите».
Я проснулся от толчка. Автобус двигался.
Сердце упало куда-то в сапоги. Я вскочил. За окном проплывали тёмные стволы деревьев. Мы ехали по лесной дороге, которой не было на карте.
— Что происходит? — крикнул я, бросаясь к кабине. — Остановите! Мы не просили никуда ехать!
Катя проснулась и с ужасом вцепилась в мою руку.
Семён не оборачивался. Его руки крепко сжимали руль.
— Рейс начался. Вы вошли. Вы приняли условия.
— Какие условия? Мы просто зашли погреться!
— Билет оплачивается присутствием, — голос его был стальным. — А маршрут определён. Всегда один и тот же.
Я посмотрел на приборную панель. Стрелка спидометра показывала ноль. Но деревья за окном неслись с безумной скоростью. Топливо — на нуле. Тахометр не работал. Но жужжание, исходившее теперь отовсюду, нарастало, превращаясь в низкий, вибрационный гул, наполнявший весь салон.
Я потянул за ручку двери. Она не поддалась. Я стал бить по стеклу кулаком. Оно даже не дрогнуло, будто было не из стекла, а из толстого, мутного льда.
— Артём! — закричала Катя, указывая вперёд.
В свете единственной фары, пробивавшей мглу, показались огни. Небольшие, тусклые, жёлтые. Окна. Дома. Мы въезжали в деревню. Но деревня эта была мёртвой. Половина изб без крыш, остальные — с заколоченными окнами. На въезде стоял покосившийся знак с едва читаемым названием: «Гнилуша».
Наша деревня. Наша наследственная развалюха должна была быть где-то здесь.
— Остановитесь у старого дома Нестеровых! — вдруг выпалил я, не знаю, что мной руководило — отчаяние или проблеск безумной мысли. Если это кошмар, то пусть он идёт до конца.
Семён, впервые за всё время, слегка повернул голову.
— Нестеровы? — в его голосе мелькнуло что-то, кроме безразличия. Удивление? Недоверие? — Там уже никто не живёт.
— Именно туда нам и нужно!
Автобус, скрипя тормозами, которых, казалось, у него не было, остановился перед тем самым домом, фотографию которого я видел в бумагах. Он выглядел ещё более уныло, чем на снимке: крыша провалилась, крыльцо завалилось набок.
Дверь с шипением открылась.
— Выходите, — сказал Семён. Его фигура в кабине казалась теперь больше, будто сливалась с тенью. — Остановка по требованию.
Мы выскочили на улицу, в ледяной, но уже не дождливый воздух. За нами дверь тут же закрылась. «Волчара» простоял секунду, затем его единственная фара мигнула дважды, и он тронулся, бесшумно скрывшись в темноте, из которой появился.
Мы стояли, дрожа от холода и ужаса, перед своим «наследством». Кругом была гробовая тишина мёртвой деревни.
— Что это было, Артём? — Катя плакала, не стесняясь слёз. — Что это за место?
— Не знаю, — честно сказал я, глядя в ту сторону, где исчез автобус. — Но он привёз нас именно сюда. Не в чистое поле, не к нашему застрявшему автомобилю. Сюда.
Мы вошли в дом. Там было холодно, сыро и пусто. Запах плесени и разложения. Но это был обычный, физический ужас заброшенности, почти уютный после салона того автобуса.
Утром мы нашли свою «Ниву». Она стояла там, где мы её бросили, но странным образом оказалась на твёрдой земле, будто её кто-то вытащил. Ключи были в замке зажигания. Мы молча сели и поехали назад, в город, не оглядываясь.
Прошла неделя. Мы сняли квартиру, и я устроился на работу — не в маркетинг, а простым водителем. Катя взяла небольшой проект. Мы не говорили о том, что случилось. Как будто заключили молчаливое согласие считать это коллективной галлюцинацией от стресса, холода и усталости.
Но однажды вечером, возвращаясь с работы, я стоял в пробке на выезде из города. Рядом со мной, на выделенной полосе, проехал автобус. Не старый ЛАЗ, а современный, городской. На его электронном табло горел номер маршрута: **13**.
И в окне, в кресле водителя, я увидел профиль. Высокий, худой, с неподвижной, сосредоточенной позой. Автобус проехал, и я не мог разглядеть лицо. Но когда он скрылся из виду, моя собственная машина, только что заправленная полностью, вдруг заглохла. На приборной панели загорелась лампочка резкого падения уровня топлива.
Я сидел, слушая тиканье остывающего двигателя, и понимал, что «Волчара» никуда не делся. Он просто сменил облик. А маршрут №13 всё ещё действует. И билет, который мы невольно купили, возможно, был не разовым. Он был абонементом. И рано или поздно кондуктор снова подойдёт и спросит с нас плату за проезд. А плата в этом автобусе всегда одна — отрезок пути. Последний отрезок.
Я завёл машину. Она ожила с первого раза. Я поехал домой, к Кате. Я не сказал ей, что видел. Не хотел пугать. Но с той ночи я всегда проверяю, не горит ли в пробке рядом номер 13. И держу в бардачке фонарик, спальник и бутылку воды. На всякий случай. Потому что знаю — раз ты однажды стал пассажиром, тебя всегда могут снова посадить на рейс. И следующая остановка может оказаться конечной.
Мы не продали тот дом в Гнилуше. Он так и стоит, заброшенный. Иногда мне кажется, что это не просто недвижимость. Это якорь. Пока он наш, у «Волчары» есть конкретный адрес, куда нас можно вернуть. А если мы продадим или откажемся — автобус будет волен выбрать любую конечную остановку. Может, это паранойя. Но в мире, где существуют автобусы с односторонними билетами, паранойя — это просто здравый смысл. Мы платим налоги за этот дом. Пусть стоит. Пусть ржавеет. Это самая дорогая страховка в нашей жизни. И я надеюсь, что её никогда не придётся использовать.