Перед нами не клиническая патология и не чья-то личная слабость. Это антропологический продукт — закономерный итог многовековой работы по производству человека особого типа по определённым чертежам с определённой целью. В своё время модно было смеяться, что в СССР выращивают новый тип человека - гомосоветикус, а в этом время остальной мир, построенный на основополагающей цели деньги и власть, выращивал... Это конструкция без жильца, дом с работающими приборами, но без того, кто мог бы включить в нём свет.
В центре этой психики — не субъект, а операциональный нуль. Там нет того, кто говорит «я» изнутри, кто держит ответ перед вечностью, кто стоит за каждым произнесённым словом. Но «я-функция» исправна: человек бойко говорит «я считаю», «я чувствую», «у меня есть мнение». Однако это не акт самосознания, а автоматическая подпись под пакетом реакций, поставленная без ведома того, чьё имя значится в графе «отправитель». Представьте кабину пилота, в которой нет пилота. Приборы работают, лампочки мигают, автопилот реагирует на входящие сигналы. Со стороны — полёт нормальный. Но решения не принимает никто. Ответственности нет, потому что отсутствует сама инстанция, способная её взять. Не то чтобы отсутствует, а спит, ушла погулять, спряталась, деинсталлировала себя до нуля.
Такая психика не воспринимает реальность — она её сканирует. Сканирование настроено не на истину, не на новизну и не на встречу с другим человеком в его инаковости, а на распознавание двух и только двух типов паттернов. Первый — «знакомое»: оно определяется как безопасное, с ним можно согласиться, чтобы получить дофаминовое подкрепление принадлежности. Это социальная самоидентификация через маркер «свой». Второй паттерн — «незнакомое, но сильное»: оно распознаётся как потенциальная угроза иерархическому положению, требует атаки, обесценивания, поиска формальной ошибки, чтобы получить подкрепление через ощущение превосходства. Третьего режима — вслушивания — не предусмотрено конструкцией. Вслушиваться может только субъект, которому интересен другой как другой. Здесь же «другой» — это либо зеркало для самолюбования, либо противник для ритуального агона. Никакой другой роли у ближнего нет.
Именно поэтому текст, в котором звучит прямой голос субъекта, обращённый к субъекту, не может быть воспринят по содержанию. Психика, не имея приёмника такой частоты, переводит его в разряд угрожающего и запускает протокол защиты: найти формальный изъян, применить выученный академический ритуал, сбросить напряжение через критику. Содержание при этом не затрагивается вовсе — оно просто не попадает внутрь.
Внутри же — не целостность, а полигон, где агонизируют субличности без центра. Это базарная площадь, на которой кричат несколько интроецированных голосов, ни один из которых не говорит от лица целого, потому что целого нет. Один голос требует социального одобрения и твердит об «объективности». Другой наслаждается агрессией и ищет, куда бы вонзить когти. Третий имитирует глубину многозначительным «а может, всё сложнее». Четвёртый цитирует авторитетов, не понимая их. Человек последовательно отождествляет себя то с одним, то с другим и называет это «я думаю». На деле это бесконечный торг программ, у которых нет хозяина.
Подмена касается и отношения к истине. Истина в её изначальном смысле требует от человека встать под неё, даже против самого себя. Для этого нужен субъект, способный выдержать встречу с реальностью, которая не подтверждает его, а судит его. В описываемой психике этой способности нет. Истина заменена на валидацию — подтверждение со стороны внешнего авторитета или группы. «Истинно» здесь не то, что соответствует реальности, а то, что признано сообществом, не вызывает когнитивного диссонанса, получило достаточно лайков и может быть вставлено в идентичность без её поломки. Поэтому в споре такой человек ищет не ответа на вопрос «как оно на самом деле», а ответа на вопрос «как мне сохранить лицо и победить оппонента». Проиграть в споре ради истины он не может, потому что проигрыш для него — не путь к знанию, а аннигиляция самооценки. А это единственное, что удерживает конструкцию от полного распада.
Эмоциональная жизнь такой психики сводится к трём базовым состояниям: тревога, агрессия, скука и... жажда "хлеба и развлечений". Глубинная фоновая тревога не имеет имени, потому что нет субъекта, который мог бы назвать её и вступить с ней в диалог. Это просто гул пустоты, требующий постоянного заполнения. Агрессия — самый быстрый способ нащупать границы собственного «я», которое иначе ускользает: когда я нападаю, я хотя бы на мгновение знаю, что я есть — я тот, кто кусает. Интернет-споры затягивают именно поэтому: это временное лекарство от несуществования, наркотик самосознания через разрушение другого. Скука — обратная сторона той же пустоты. Когда нет стимулов для реакции, психика проваливается в ничто. Это не созерцательный покой, а паника, заглушённая анестезией. Любовь, радость, благоговение, удивление, скорбь — все эти состояния требуют присутствия субъекта. Здесь же вместо них — возбуждение, разрядка, спад. Реактивный цикл без свидетеля.
Совесть в такой структуре отсутствует как орган в операционном функциональном пространстве (мы надеемся что она где-то есть, её можно будет найти и разбудить... чудеса бывают). Совесть — это голос из глубины, внутренний свидетель, перед которым ты стоишь в ответе. Здесь совесть заменена двумя протезами. Первый — табу: внешний запрет, нарушение которого грозит наказанием от группы. Не «это плохо», а «за это накажут». Поэтому поведение легко меняется в зависимости от среды: что позволено в одной ситуации, не позволено в другой, и противоречие не ощущается, потому что нет центра, где среды могли бы встретиться и потребовать отчёта. Это и есть та самая этическая пустота, позволяющая плакать над страданиями конкретного существа и одновременно не замечать чудовищности системы, производящей эти страдания. Таблоидная эмпатия и утилитарная полезность — это разные программы, работающие в разных контурах; встретиться им негде, потому что единого нравственного пространства личности не существует. Второй протез — полезность. Если наказания нет, вступает калькулятор: «а выгодно ли мне это?» Моральный выбор подменяется утилитарным расчётом, а добро и зло становятся функциями от обстоятельств.
Вопрос о смысле — это вопрос субъекта, стоящего перед лицом собственной конечности. Описываемая психика не отвечает на этот вопрос — она его методично заглушает. Делается это через гиперактивность — бесконечные дела, цели, проекты, потребление. Через погружение в социальные игры — статус, конкуренция, признание. Через идеологии, дающие готовый ответ без личного стояния перед вопросом. Смерть в такой картине мира — либо техническая проблема, которую когда-нибудь решит наука, либо несуществующий факт, потому что «я о ней не думаю». Страх смерти перерабатывается в страх неудачи, страх быть непризнанным, страх проигрыша — и это снова всё та же социальная иерархия, подменяющая онтологию.
Дом построен. В нём есть водопровод инстинктов, электричество реакций на стимулы, система видеонаблюдения социального контроля, библиотека интериоризированных чужих мыслей, тренажёрный зал агонистической активности. Нет только жильца. И когда в дверь стучится тот, кто обращается к жильцу напрямую — голос, говорящий не на языке стимулов и не на языке академического ритуала, — дом отвечает автоматической сиреной. Не потому, что жилец зол или глуп, а потому что его нет — и стук раздаётся в пустых комнатах, вызывая только эхо.
Перед нами не брак, а продукт, изготовленный по чертежу. Это антропологический проект, на который столетиями работала вся совокупность научных, образовательных и культурных практик. Их прямое назначение — не познание человека, а его производство в нужной конфигурации. Субъект для системы управления — это проблема. Субъект имеет совесть, которая не поддаётся внешней регуляции. Субъект способен сказать «нет» не из страха наказания, а из внутреннего стояния. Субъект — это тот, кого нельзя полностью просчитать, запрограммировать, купить. Субъект — это брак с точки зрения любой власти, желающей тотального контроля. Поэтому его необходимо заменить на функцию — предсказуемую (стимул — реакция), управляемую (подкрепление — наказание), не имеющую внутреннего источника сопротивления и при этом сохраняющую иллюзию «я», чтобы исправно обслуживать себя и быть эффективным винтиком.
То, что остаётся в итоге — не личность, не образ Божий. Но и не никто. Остаётся идеальный подданный. Идеальный гражданин мира, где счастье тождественно несвободе, а гордость — своему рабству. Он счастлив ровно настолько, насколько отлажена работа его рефлекторной дуги, и опасен ровно настолько, насколько его кусачая функция может быть направлена на указанную цель. Пустота в центре — не баг этой конструкции, а её ключевая характеристика. И производится она всей совокупностью научных, образовательных и культурных практик, исповедующих единственный догмат: человек — это то, что можно изучить, разъять на части и собрать заново, выбросив лишнее. А лишним, как показывает окончательная инвентаризация, оказался сам человек.
Удивительное дело, всю историю человечества акторы для которых власть и деньги, деньги и власть - есть бог, стремились и стремятся нижестоящих управляемых людей сделать таковыми - без души, без Царя в голове, в придаток, в инструмент. Но, всегда в любой популяции не получается получить сто процентный результат. Даже в обращённых в зомбированных нет полноты биоробота и где-то там внутри них теплится душа с её совестью.
