Иван сидел у реки с удочкой, но смотрел не на поплавок, а сквозь воду. В пустоту. Рыба не клевала — и это бесило. Не просто раздражало, а бесило до дрожи в пальцах, до злого комка в горле. Тишина давила, неподвижность сводила с ума. Ему хотелось азарта, драки, всплеска — хоть какой-то встряски. Нерастраченная энергия рвала его изнутри, как пар перегретый котёл.
В пятьдесят пять он вышел на пенсию по горячему стажу. И ведь ждал этого! Мечтал: «Не надо будет вставать по будильнику, начальник не будет пилить. Посплю, ремонт сделаю, на рыбалку буду ходить — благодать».
Ремонт он сделал за месяц, и сам от него устал. А рыбалка… эта рыбалка стала пыткой. Он сидел на берегу, сжимая удилище, и чувствовал, как кипит внутри кровь. Энергии — на троих, а выплеснуть некуда.
— Давай купим дачу: грядки, курочки, банька, — предложил он жене. С надеждой, почти с мольбой.
— Нет, — отрезала жена. — Я городская. Я даже в детстве в деревне не была. И не хочу.
Она была дитём асфальта. Он её понимал, но от этого понимания становилось только тоскливее. Что делать? Снова на работу? А кому нужен пенсионер? Даже в охрану детского сада сейчас берут молодых, здоровых… А он что? «Доживай, Иван, у телевизора».
В этот день всё случилось внезапно. Сначала капнуло за шиворот, потом хлынуло — не дождь, а настоящий потоп. Словно кто-то опрокинул с неба ведро воды. Иван промок до нитки, зуб на зуб не попадал. Злой, мокрый, он свернул удочки и рванул на станцию — к знакомому Семёну. У того всегда можно было обсохнуть, выпить чаю, переждать.
Он толкнул калитку — и в лицо ему гавкнула чужая собака. Из дома выглянула женщина. Незнакомая.
— Вам кого?
— К Семёну. Он дома?
— Семён Петрович продал мне дом. К сыну переехал. — Она помолчала, глянула на его промокший вид. — Да вы заходите. Обсохните.
Иван зашёл. В доме пахло пирогами и сухими травами. У печки стояло ведро, и с потолка кап-кап-кап — мерно, как метроном.
— Крыша прохудилась?
— Да. Шифер я купила. А залатать некому.
И почувствовал Иван такое облегчение, такую радость, что аж в груди потеплело.
— Сейчас обсохну — и сделаю. Мигом!
Он пил чай с мятой, слушал её. Женщину звали Надежда. В разводе. Денег хватило только на эту развалюху. Без мужика в доме — беда: и забор кривой, и дверь скрипит. Она ездит в город на работу, дочь учится в институте. И такая в её голосе была усталость и тихая просьба, что у Ивана что-то перевернулось внутри.
Дождь закончился. Он залатал крышу — быстро, споро, со вкусом. И уехал.
Но вернулся. И не один раз.
Теперь он «на рыбалку» собирался с таким трепетом, как мальчишка на первое свидание. Сердце колотилось в электричке. Он бежал от станции, как будто за ним гнались. И находит у неё то, чего ему так не хватало: страсть, азарт, движение. Энергия, наконец, нашла выход. Он чувствовал себя живым — по-настоящему. До хруста в костях, до головокружения.
Но дома…
Жена заметила всё сразу. Она неглупая.
— Иван, — сказала она как-то вечером, глядя в глаза. Голос спокойный, а в глазах холод. — Объясни. Что происходит? Что-то ты зачастил на рыбалку. Не русалку ли там встретил?
Иван молчал. Врать не хотел — поперёк души ложь. Сказать правду — боялся. Так и стоял, как пень, с открытым ртом.
А наутро он уехал. И не вернулся.
В электричке дрожащими пальцами набрал СМС: «Извини. Я влюбился».
Жена прочитала и… остановилась.
Не заплакала даже в первый миг. Сначала окаменела. Весь мир стал ватным, нереальным. А потом пришла боль — такая, что не вздохнуть. Она схватила за горло, скрутила, бросила на диван. Слёзы текли сами, без звука. Она не ела, не спала, смотрела в стену. И силы уходили, как вода сквозь пальцы.
Через неделю она слегла.
Дочь, приехав и увидев мать — бледную, прозрачную, с запавшими глазами, — сначала хотела звонить. Потом передумала. Нет. Я поеду сама. И скажу ему в лицо всё, что о нём думаю.
Она влетела в дом Надежды, как фурия. Открыла дверь — и замерла.
Отец сидел на кухне. Обычный отец — и неузнаваемый. Он смотрел на дверь с таким испугом, как будто ждал приговора. Как будто боялся, что она сейчас накинется, разнесёт всё в щепки, разрушит его новую жизнь.
И дочь хотела. Прямо хотела. Но увидела его глаза: влюблённые, беспомощные, затравленные — и что-то сломалось в ней самой. Не гнев — жалость.
Она выдохнула и сказала очень тихо:
— Папа. Мама очень плоха. Она уже не встаёт. Ты должен вернуться. Иначе она умрёт.
Иван вернулся.
Смотреть на него было больно. Он кормил жену с ложечки как младенца. Говорил нежные слова, которых раньше за ним не водилось. Учил её ходить заново — шажок, ещё шажок, держа за руку. Просил прощения — сотни раз, тысячу. Сам плакал по ночам в ванной, чтобы не слышала.
Жена поправлялась. Медленно, но верно. Румянец вернулся, блеск в глазах.
А Иван мучился. Он любил жену — той самой, привычной, спокойной любовью. И он любил ту, другую — до одури, до боли в груди. И это разрывало его на части каждый день.
Однажды утром жена проснулась, а он нет.
Иван не встал. Сердце остановилось во сне. Тихо. Без крика. Без борьбы.
Дочь сидела у постели матери, боясь одного — что мать снова рухнет в пропасть. Что жизнь для неё кончится. И спросила шёпотом:
— Ты как? Как ты себя чувствуешь?
Мать помолчала. Губы дрогнули. А потом она ответила — спокойно, ясно, с какой-то странной, почти страшной силой:
— Нормально. Ты боишься за меня? Не бойся. Он ушёл не к другой женщине. — Она провела рукой по холодной простыне рядом. — Он навсегда остался моим.