Валентина Петровна сидела у окна и разговаривала сама с собой. Это вошло в привычку примерно год назад. Сначала она пугалась, потом перестала. В конце концов, кто из нас не разговаривает сам с собой, когда рядом никого нет. Просто одни это делают шёпотом, а другие вслух. Она давно перешла на «вслух».
- Ну и чего ты сидишь, - сказала она себе, глядя на телефон, который не звонил уже третий день. - Жди, жди.
Телефон лежал на столике у подлокотника. Старый, с трещиной на задней крышке, которую она заклеила прозрачным скотчем. Лариса всё порывалась купить ей новый, но как-то не доходило. То одно, то другое.
На улице был март. Настоящий, злой, с ветром, который гнал по тротуарам песок, оставшийся от зимы. Валентина Петровна не любила март. Он всегда казался ей месяцем обещаний без исполнения. Вроде уже и светло, а тепла нет. Вроде и зима кончилась, а всё равно зябко.
Ей шёл семьдесят второй год. Сама она не думала об этом в цифрах. Просто замечала: спина стала уставать быстрее, очки теперь две пары - для чтения и для улицы, и утром требуется немного больше времени, чтобы расходиться. Не старость, нет. Просто тело начинает жить чуть медленнее.
Квартира у неё была хорошая. Двухкомнатная, на четвёртом этаже, с видом на липовую аллею. Тридцать лет они с Виктором собирали на неё, потом ещё десять выплачивали кооператив. Когда въехали, Лариска была подростком и немедленно объявила, что та комната её. Виктор смеялся. Он умел смеяться в нужный момент, это умение у него было редкое и ценное.
Виктора не стало восемь лет назад. Тихо, без предупреждения, как он и жил. Лёг вечером, не проснулся. Валентина Петровна тогда долго не могла привыкнуть к тишине. Квартира та же, стены те же, а как-то иначе. Пусто иначе.
Телефон зазвонил. Она вздрогнула, хотя ждала.
- Мам, ты дома?
- Дома, Лариса. Где же мне быть.
- Мы с Геной хотели заехать в субботу. Не против?
- Приезжайте, - сказала Валентина Петровна и поправила очки. - Я пирог сделаю.
- Не надо пирог, мам. Мы сами что-нибудь привезём. У тебя мука-то есть?
- Есть.
- Ладно, не надо мучиться. Мы купим.
Она хотела сказать, что пирог - это не мучение, что она любит печь, что это как раз то немногое, что ей доставляет удовольствие в субботнее утро. Но Лариса уже переключилась:
- Слушай, мы хотели с тобой поговорить. По делу. Ты как вообще?
- Нормально. Как всегда.
- Ну и хорошо. До субботы тогда.
Короткие гудки. Валентина Петровна посмотрела на трубку. «По делу» - это словосочетание в исполнении Ларисы всегда означало что-то, требующее терпения.
Она встала, подошла к окну. Внизу мужчина выгуливал маленькую собаку неизвестной породы. Собака тащила его к луже, он противился. Выглядело это комично и немного трогательно.
Валентина Петровна прожила в этом городе всю жизнь. Родилась, выросла, вышла замуж, родила дочь, проработала тридцать пять лет бухгалтером в строительном тресте. Трест давно ликвидировали, здание перестроили под торговый центр. Она иногда заходила туда за продуктами и всякий раз ловила себя на странном чувстве: помнила, где стоял чей стол, где была столовая, где собирались в коридоре. Теперь там лотки с сыром и вывески с процентами скидки.
Жизнь менялась вокруг неё, а она как-то не успевала замечать, когда именно стала в ней лишней деталью. Не для себя. Для других.
Суббота пришла серая и сырая. Лариса позвонила в дверь ровно в половине двенадцатого, Гена стоял за её плечом с пакетом, из которого торчала коробка с пирожными. «Медовик» из кондитерской. Приличный, дорогой. Валентина Петровна хорошо знала, что дорогие подарки перед разговором «по делу» - это что-то вроде вступления.
- Проходите, - сказала она. - Чайник поставлю.
Лариса была похожа на отца. Те же скулы, тот же взгляд чуть в сторону, когда не хочет говорить прямо. Гена был другим типом. Невысокий, плотный, с манерой говорить уверенно о вещах, в которых не разбирается. Они женаты уже двадцать три года. Валентина Петровна давно перестала думать, любят ли они друг друга. Просто живут. Это тоже что-то значит.
За чаем говорили о разном. Лариса жаловалась на работу. Гена рассказывал про какой-то выгодный вариант с гаражом. Медовик оказался хорошим. Валентина Петровна ела и слушала, понимая, что основное ещё впереди.
Оно пришло, когда Лариса убрала тарелку и сложила руки на столе.
- Мам, мы хотели с тобой серьёзно поговорить. Про квартиру.
- Слушаю.
- Понимаешь, у нас ситуация. Гена нашёл хорошее предложение, вложить в недвижимость. Но нужны деньги. И мы подумали...
- Что вы подумали, Лариса?
- Ну, твоя квартира большая. Тебе одной много. И если её продать, купить тебе что-то поменьше, одну комнату или студию, а разницу...
- Разницу вы возьмёте.
Лариса не сморгнула.
- Инвестируем. В хорошее место. Потом всё равно будет твоё, мам.
- Понятно, - сказала Валентина Петровна.
- Ты не думай, мы всё просчитали. Тебе одной вполне хватит небольшой площади. И управлять проще.
- А дача? - спросила она.
Гена вступил с готовностью, будто ждал этого вопроса:
- Дача - отдельный разговор. Её надо переоформить. Она на тебе висит, налоги, обслуживание. Нам бы проще её взять на себя, содержать, ездить летом. А тебе меньше хлопот.
Дача. Двадцать соток в Сосновке. Они купили её с Виктором, когда Лариске было двенадцать лет. Потом строили домик сами, по кирпичику. Виктор клал печку три лета подряд, каждый раз переделывая что-то. В конце концов получилось хорошо. Тепло, даже в октябре. Она и сейчас ездила туда каждое лето, жила с июня по сентябрь. Соседи знали её по имени. Она знала, у кого как растут помидоры.
- Подумаю, - сказала Валентина Петровна.
- Мам, долго думать нет времени. Предложение ограниченное.
- Подумаю, - повторила она. Так же спокойно, с той же интонацией.
Лариса переглянулась с Геной. Что-то передалось между ними, какой-то сигнал. Валентина Петровна заметила, но виду не подала.
Они ушли около трёх. Оставили остатки медовика. Валентина Петровна убрала со стола, вымыла чашки, поставила их на сушку. Потом позвонила Нине Сергеевне. Нина Сергеевна была подругой с тридцати лет, с тех пор как работали в одном отделе. Она жила через два квартала и звонила почти каждый день.
- Нина, - сказала Валентина Петровна. - Они опять.
- Квартира?
- Квартира и дача.
На том конце пауза. Нина Сергеевна умела молчать не пусто, а думающе.
- И что ты?
- Сказала, подумаю.
- Правильно. Думай, - и после короткой паузы: - Только не слишком долго думай. Я знаю, чем заканчивается «подумаю».
- Ничем не заканчивается.
- Вот именно.
Валентина Петровна усмехнулась. Нина говорила прямо, без обиняков. Это иногда раздражало, но чаще помогало.
- Приходи завтра. Чаю попьём.
- Приду, - согласилась Нина. - И ты мне про дачу расскажи. Всё.
Следующее воскресенье они провели за столом до вечера. Нина пришла с пирогом с капустой, который пекла сама, и сидела, слушала, задавала вопросы. Она умела слушать так, что хотелось говорить. Это тоже редкое умение.
- Значит, хотят дачу переписать, - сказала Нина, когда Валентина Петровна замолчала.
- Гена говорит, что берут содержать. Меньше хлопот.
- А квартиру продать и купить тебе студию.
- Что-то такое.
- Валя, - Нина положила руку на её руку, - ты понимаешь, что студию тебе, может, и купят, а может, и нет?
- Нина.
- Что «Нина»? Я тебя тридцать лет знаю. Ты всё понимаешь, но не хочешь понимать. Это другое.
Валентина Петровна отвела взгляд к окну. Нина права. Она понимала. Она не первый месяц понимала. Просто было что-то, что мешало назвать это вслух своими именами.
Дочь. Единственная дочь. Они были близки, когда Лариска была маленькой. Потом подросток, потом студентка, потом замуж. Каждый следующий этап немного отдалял. Это нормально. Дети вырастают. Но где-то в этом нормальном отдалении появился Гена, и его присутствие начало менять Ларису так постепенно, что она и сама, наверное, не заметила.
Или заметила. И согласилась. Это тоже выбор.
- Я не хочу скандала, - сказала Валентина Петровна.
- А я тебе скандала не советую, - сказала Нина. - Я говорю другое. Подумай, что ты хочешь. Не чего они хотят, а ты.
Что хотела Валентина Петровна?
Она думала об этом в ту ночь, лёжа в темноте и слушая, как за окном гудит ветер. Странный вопрос. Казалось бы, в семьдесят один год должно быть понятно, чего хочешь. Но оказывается, не понятно. Или забыто. Или так давно не спрашивали, что уже разучилась отвечать.
Хотела тишины. Но хорошей тишины, не пустой.
Хотела видеть море. Она была на море один раз, с Виктором, тридцать лет назад. Путёвка от профсоюза, маленький домик в пансионате, скрипучие кровати. Они ходили на пляж каждое утро и сидели там часами, ни о чём особенно не говоря. Просто сидели. Это было хорошо.
Хотела, чтобы с ней разговаривали, а не решали за неё.
Хотела просыпаться утром и не чувствовать себя обязанной кому-то чем-то, в чём она сама не разобралась.
Апрель принёс потепление. Валентина Петровна начала готовиться к дачному сезону. Перебирала рассаду, замачивала семена, укладывала в коробки всякую дачную мелочь. Это был её ритуал, и она берегла его.
Лариса позвонила в середине апреля.
- Мам, ты подумала?
- Думаю.
- Валь, ну сколько можно думать. Гена говорит, что предложение вот-вот закроется.
- Пусть закрывается, - сказала Валентина Петровна. - Другое найдётся.
Пауза. Потом Лариса другим голосом, мягче:
- Мам, мы же о тебе думаем. Тебе одной тяжело. И дача эта, ты туда ездишь, что-то делаешь, а годы идут...
- Лариса, мне ещё нет семидесяти двух. Я рассаду посадила, огурцы взошли. Не хорони меня раньше времени.
- Никто тебя не хоронит. Просто...
- Просто подожди, - перебила Валентина Петровна. - Я поеду на дачу в мае. Там и поговорим, если хочешь.
Дача встретила её привычным запахом. Прошлогодняя трава, земля, чуть смолой от соседних сосен. Домик стоял целый, крыша держалась, печка не отсырела. Соседи Иван Фёдорович и его жена Зоя помахали через забор. Всё как всегда.
Валентина Петровна первые три дня просто приводила в порядок. Убирала, копала, высаживала рассаду. Работа на земле всегда её успокаивала. Не то чтобы она переставала думать. Просто мысли становились медленнее, понятнее.
Она думала о Лариске-девочке, которая носилась по этому огороду и требовала клубники прямо с грядки. О Викторе, который ворчал на сорняки и при этом никогда не пропускал ни одного заката. О себе в разные времена.
В середине мая приехали Лариса и Гена. Без предупреждения, в пятницу вечером.
- Мы решили на выходные, - сказала Лариса, ставя сумку в прихожей. - Погода хорошая.
- Хорошая, - согласилась Валентина Петровна.
Ужин прошёл спокойно. Она пожарила картошку, поставила квашеную капусту, которую привезла из города в банке. Гена рассказывал что-то про машину, Лариса смотрела в телефон. Обычный вечер.
Спать улеглись рано. Валентина Петровна долго лежала, потом поняла, что не спит не из-за мыслей, а потому что за стеной - голоса. Тихие. Ночные. Лариса и Гена разговаривали.
Она не собиралась слушать. Просто стена была тонкая, а они говорили не так тихо, как думали.
Сначала она слышала обрывки, ничего особенного. Потом имя «Валя» несколько раз. Потом слово «доверенность». Она замерла.
Гена говорил ровно, как человек, обдумавший всё заранее:
- ...нотариус готов. Нужна только её подпись. Если сделаем дарственную на дачу и доверенность на квартиру, остальное я беру на себя.
- А если она откажется?
- Не откажется. Ты ей скажи про беременность. Бабки на это всегда ведутся. Пообещай внука. Она сразу другая станет.
Тишина. Потом Лариса:
- Это же...
- Это нормально. Потом разберёмся. Ребёнок может не получиться, мало ли. Медицина такая. Главное сейчас подписать.
- А с квартирой что?
- Сдадим пока, деньги пойдут нам. Её в «Тихую гавань» определим. Там вполне прилично, не самый плохой вариант. Она же не поедет проверять заранее.
«Тихая гавань» - Валентина Петровна знала это место. Видела вывеску на выезде из города. Пансионат. Дешёвый. Она однажды проезжала мимо и заметила: окна маленькие, забор высокий.
Лариса замолчала. Потом:
- Мам всё-таки...
- Лара, не сейчас. Давай спать. Завтра поговоришь с ней по-хорошему.
Валентина Петровна лежала в темноте. За окном была ночь, пели лягушки у канавки, пахло сырой землёй. Она слышала всё это очень ясно. Как-то особенно ясно.
Внутри было тихо. Не онемение, не растерянность. Просто тишина. Та самая, в которой всё встаёт на место.
Она думала: вот, значит, как. Значит, вот что.
Не злилась. Не плакала. Удивительно, но не плакала. Только подумала вдруг про Виктора, что ему повезло - он ушёл, не зная этого. Он бы не вынес.
Утром она встала рано, до них. Поставила чайник, вышла в огород, постояла у грядок. Небо было белёсое, влажное. Хорошее небо для земли.
Когда Гена вышел на веранду с заспанным лицом, она уже пила чай.
- Доброе утро, - сказала она.
- Доброе, - сказал он, зевая.
- Там чайник горячий. Бери кружку.
Он взял кружку, сел напротив. Они помолчали. Потом пришла Лариса в халате, тоже взяла чай. Сидели втроём, пили, смотрели в сад.
- Мам, - начала Лариса. - Мы хотели...
- Давай позавтракаем сначала, - сказала Валентина Петровна. - А потом поговорим.
Завтракали долго. Она пожарила яичницу, нарезала хлеб, достала банку варенья, которую делала ещё в прошлом году. Яблочное, с корицей. Виктор любил такое.
За столом она была тихая и внимательная. Смотрела на дочь. Смотрела на зятя. Видела их не злыми людьми, нет. Видела людьми, которые научились смотреть на неё как на задачу. Когда это произошло, она не могла сказать. Но произошло.
После завтрака они уехали. Гена сказал, что вспомнил про какое-то дело в городе. Лариса попрощалась чуть виновато, хотя вряд ли знала почему. Может быть, что-то почувствовала в молчании матери.
Валентина Петровна проводила их, вернулась в дом, села за стол и долго смотрела на скатерть с вышитыми ромашками. Эту скатерть вышивала её мать. Давно, очень давно.
Потом она достала блокнот и начала писать. Не письмо, не жалобу. Просто список. Что у неё есть. Что она хочет сделать. Что нужно узнать.
Дача. Квартира. Сбережения. Паспорт. Нотариус.
Нина Сергеевна.
Она позвонила Нине на следующий день.
- Нина, мне нужен хороший нотариус. Не тот, что у дома. Другой.
- Зачем? - спросила Нина. И сразу: - А, понятно. Что-то случилось.
- Я тебе потом расскажу. Нотариус есть?
- Есть. Моя племянница ходила к одному, хвалила. Записываю адрес?
Нотариус нашёлся в центре города. Пожилой мужчина с аккуратными манерами, который слушал внимательно и говорил по делу. Валентина Петровна объяснила ситуацию коротко, без лишних деталей. Он кивал, задавал точные вопросы.
- Значит, вы хотите распорядиться имуществом самостоятельно, пока это возможно.
- Именно так.
- Разумно, - сказал он. Просто разумно, без оценок. Это ей понравилось.
Она провела у нотариуса два часа. Вышла с папкой документов и ощущением, что что-то сдвинулось. Не внутри, а снаружи. В реальном мире.
Дача была первым шагом. Она решила её продать. Не потому что не любила. Именно потому что любила, и именно поэтому не хотела, чтобы она досталась тем, кто видел в ней только цену за сотку.
Нашла покупателей через соседей. Иван Фёдорович знал одну семью, которая давно искала участок в Сосновке. Молодые, двое детей, хотели свой огород. Валентина Петровна встретилась с ними, прошлась по участку. Женщина смотрела на грядки с искренним интересом, мужчина потрогал стены домика, проверил печку. Ей это понравилось.
- Хорошая земля, - сказал мужчина.
- Да, - согласилась она. - Мы её тридцать лет держали.
Цену назначила честную, не заниженную. Сделка прошла быстро, за три недели. Деньги она положила в другой банк, не тот, где у неё был обычный счёт. Открыла новую карту, на своё имя, с новым паролем.
Потом занялась квартирой. Не продавать, нет. Сдавать. Позвонила риелтору, женщине лет сорока пяти, деловой, с хорошими отзывами. Та нашла квартирантов за две недели: семья из другого города, приехали по работе, ищут долгосрочно, платят исправно.
Договор оформили официально, с агентством. Платежи шли на ту же новую карту.
Параллельно она искала жильё. Не в этом городе. Она давно об этом не думала вслух, но внутри мысль жила давно. Море. Небольшой город. Чтобы не чужой, но и не тот, где каждый угол что-то помнит.
Нина, когда узнала, не удивилась.
- Давно надо было, - сказала она.
- Ты не расстроишься?
- Я расстроюсь, если ты останешься и будешь мучиться. Вот тогда расстроюсь.
Валентина Петровна нашла город через интернет. Сама разбираться не умела, помогла Нина, у которой внук объяснил, как пользоваться сайтами недвижимости. Небольшой город на юге, не самый известный, не курортный в полном смысле. Но море там было. Настоящее, тёплое. И жильё стоило в три раза дешевле, чем в их областном центре.
Она поехала смотреть в начале июня. Одна. Купила билет на поезд, взяла небольшую сумку. Нина провожала её на вокзале и держалась так, что не было понятно, плачет она или нет.
- Позвони, как приедешь, - сказала Нина.
- Позвоню.
Город встретил её запахом. Это было первое, что она почувствовала, выйдя с вокзала. Что-то солёное, тёплое, с примесью цветущих акаций. Она остановилась прямо на привокзальной площади и просто дышала.
Гостиница была скромной, но чистой. Хозяйка - пожилая женщина, бодрая, с загорелыми руками - объяснила, как добраться до рынка и где хороший пляж. Говорила быстро, как человек, которому нравится разговаривать.
Три дня Валентина Петровна смотрела квартиры. Риелтор, местный, молодой парень с деловым видом, возил её по адресам. Она осматривала внимательно, задавала вопросы. Интересовала высота первого этажа над уровнем земли, соседи, наличие лифта, куда выходят окна.
На третий день нашла.
Небольшая, однокомнатная, на третьем этаже. Окна во двор с деревьями, и если встать у правого края окна, между домами видна полоска моря. Совсем немного. Но она есть.
Хозяйка квартиры, пожилая женщина, уезжала к дочери насовсем. В квартире осталась часть мебели, хорошая, добротная. Холодильник, диван, стол с двумя стульями.
- Берёте? - спросил риелтор.
- Беру, - сказала Валентина Петровна.
Сделку оформили быстро. Через агентство, с полным пакетом документов. Она вернулась домой с ключами в сумке и чувством, которое долго не могла назвать. Потом назвала. Это была лёгкость. Не беспечность, не радость от авантюры. Именно лёгкость. Когда что-то встало на место.
До августа она провела в своём городе. Готовилась к переезду, разбирала вещи. Вещей оказалось меньше, чем она думала. Или больше, чем нужно. Всё, что она хотела взять с собой, уместилось в три коробки и два чемодана. Книги. Посуда. Скатерть с ромашками. Несколько фотографий.
Фотографии она перебирала долго. Виктор на даче, молодой, смеётся. Лариска первоклассница, в белых бантах, серьёзная. Они вместе на море, тридцать лет назад. Она долго смотрела на этот снимок. Виктор держал её за плечо, оба щурились от солнца.
Эти фотографии она взяла все.
Лариса позвонила в конце июля.
- Мам, мы хотели в августе приехать на дачу.
- Дача продана, - сказала Валентина Петровна.
Долгая пауза.
- Что?
- В июне продала. Хорошие люди купили, с детьми. Будут там жить.
- Мам, - голос у Ларисы стал другим. - Как ты могла не сказать? Это же... мы же хотели...
- Что хотели, Лариса?
Дочь замолчала.
- Ты же сама говорила, что мне с ней трудно справляться, - продолжала Валентина Петровна. - Вот я и решила. Меньше хлопот.
- Но деньги...
- Деньги мои. Я ими распорядилась.
Молчание тянулось. Потом:
- Мы приедем поговорить.
- Подожди до моего дня рождения, - сказала Валентина Петровна. - Всё равно скоро. Приходите тогда, поговорим.
День рождения был в конце августа. Семьдесят два года. Нина пришла с утра, помогала готовить. Они сделали пироги, нарезали салаты, накрыли стол. Нина что-то напевала, Валентина Петровна разливала по кружкам чай, и было как-то хорошо. Просто хорошо.
Лариса и Гена пришли в три часа. Лариса держала торт - красивый, с цветами из крема, явно дорогой. Гена нёс пакет. В пакете, как позже выяснилось, были фрукты и коробочка с какими-то документами.
- С днём рождения, мамочка, - Лариса обняла её. - Семьдесят два - это...
- Это хороший возраст, - сказала Валентина Петровна. - Проходите, садитесь.
Нина поздоровалась с ними ровно, без лишнего тепла. Гена кивнул ей сдержанно. Они не очень любили Нину Сергеевну, и та об этом знала.
За столом говорили о погоде, о ценах на рынке, о том, как в городе перекопали центральную улицу. Торт оказался вкусным. Валентина Петровна ела и отвечала на вопросы, и чувствовала, как Гена несколько раз посматривал на пакет у своего стула.
Наконец Лариса сложила руки на столе.
- Мам, мы привезли кое-что. Документы. Мы их подготовили...
- Подождите, - сказала Валентина Петровна. - Я скажу сначала. Потом вы.
Они переглянулись.
- Дача продана в июне. Деньги я вложила. Квартиру сдала, договор на год, с агентством. Квартирантам хорошим. Себе купила жильё в другом месте. Переезжаю в сентябре.
Тишина. Нина смотрела в стол.
- Куда переезжаешь? - спросила Лариса тихо.
- К морю.
- Мам, ты...
- Лариса, - Валентина Петровна сказала это без резкости, просто чётко. - Я слышала вас в мае, на даче. Через стену. Я слышала всё.
Гена что-то двинул ногой под столом. Лариса стала белее.
- Я не говорю, что вы плохие люди. Не говорю этого. Но я поняла, что пора позаботиться о себе самой. Я долго этому не умела. Теперь умею.
Гена встрепенулся. Голос у него стал резким.
- Это наше дело семейное. Нина Сергеевна...
- Нина Сергеевна - мой гость, - перебила Валентина Петровна. - У меня в квартире я решаю, кто присутствует.
Пауза.
- Какие документы вы привезли? - спросила она.
Лариса не ответила. Гена убрал пакет со стула под стол.
- Понятно, - сказала Валентина Петровна. - Тогда будем просто пить чай.
Они пробыли ещё минут сорок. Почти молчали. Лариса что-то ела автоматически, не чувствуя вкуса. Гена смотрел в сторону. Потом встал, сказал, что им надо ехать. Лариса поднялась следом.
В коридоре Лариса на секунду задержалась.
- Мам, - сказала она тихо, чтобы Гена не слышал. - Я...
Она не закончила. Стояла и смотрела на мать. В глазах было что-то. Валентина Петровна не стала называть это что-то словами.
- До свидания, Лариса, - сказала она.
Дверь закрылась.
Нина подождала минуту и спросила:
- Как ты?
- Нормально, - сказала Валентина Петровна. И подумала, что это правда. - Налей чаю. Торт ещё остался.
Они сидели до позднего вечера. Говорили о разном, о прошлом, о людях, которых помнили. Смеялись несколько раз. Нина рассказала про свою кошку, которая научилась открывать холодильник. Валентина Петровна рассказала про молодую семью, купившую дачу, как мальчик лет шести сразу полез на яблоню.
- Хорошо, - сказала Нина перед уходом.
- Что хорошо?
- Всё. Что ты так сделала. Что не пустила.
Переезд был в сентябре. Грузчики - двое молодых ребят - аккуратно вынесли коробки, погрузили в машину. Нина стояла в подъезде и смотрела.
- Приедешь, - сказала Валентина Петровна.
- Обязательно, - пообещала Нина. - Зимой. Погреюсь у твоего моря.
Они обнялись по-настоящему, крепко. Нина отвернулась первой.
Дорога была долгой. Она ехала в поезде, смотрела в окно, как менялся пейзаж. Леса, поля, перелески, потом степь, потом предгорья. Потом воздух стал другим. Она почувствовала это даже в закрытом вагоне.
Новый город встретил её тёплым вечером. Небо было оранжевым. Она остановилась на улице с чемоданом и подняла голову. Где-то там, за домами, было море. Она не видела его, но чувствовала.
Первые дни ушли на обустройство. Расставляла вещи, разбирала коробки. Скатерть с ромашками легла на маленький кухонный стол. Фотографии - на полку в маленькой прихожей. Виктор смотрел с одной из них, щурился от солнца, улыбался.
- Вот, - сказала она ему. - Приехала.
Соседка по лестничной площадке - женщина лет шестидесяти, живая, шумная - пришла знакомиться через два дня с вареньем и советом, где лучший рынок.
- Тамара, - представилась она. - Вы надолго?
- Насовсем, - сказала Валентина Петровна.
- О, хорошо, - Тамара обрадовалась без наигрыша. - Надолго хорошо. А то всё курортники, курортники, а потом опять одна.
Они выпили чай. Тамара рассказала про город, про рынок, про то, что у местного причала по утрам продают свежую рыбу, и что в октябре море ещё тёплое, это знают только местные.
В октябре Валентина Петровна купалась. Первый раз за много лет. Море было тёплым, солёным, покачивало её спокойно, как что-то большое и безразличное ко всему, что она несла в себе. Она лежала на воде, смотрела в небо, и ни о чём не думала. Это тоже оказалось умением, которое она не теряла - просто давно не использовала.
Зимой Нина приехала на неделю. Они ходили по набережной, ели в маленьком кафе, говорили обо всём сразу. Нина была довольна и говорила, что, может, тоже когда-нибудь...
- Переезжай, - сказала Валентина Петровна.
- Сначала ты обживись. Потом посмотрим.
Лариса не звонила долго. Потом позвонила в декабре, поздравить с праздником. Разговор был короткий, осторожный с обеих сторон.
- Как ты там? - спросила Лариса.
- Хорошо, - ответила Валентина Петровна. - Море сегодня спокойное.
- Ты к нам не приедешь на Новый год?
- Нет, Лариса.
- Понятно, - пауза. - Ты сердишься?
- Нет.
- Но ты...
- Лариса, я не сержусь. Просто живу.
Снова пауза. Потом:
- Мам, Гена предлагает... он говорит, может, поговорить о квартире. О твоей квартире в городе. О договоре аренды.
- Договор через агентство, - сказала Валентина Петровна ровно. - Всё официально. Если вопросы - к агентству.
- Но...
- Лариса, у тебя ко мне есть что-то кроме этого?
Долгая пауза.
- Мам, я скучаю, - наконец сказала Лариса. Тихо, будто это стоило ей усилий.
- Знаю, - сказала Валентина Петровна. - Я тебе позвоню после праздников.
Они попрощались. Она положила телефон на стол, посмотрела в окно. Вечер был тихим. Во дворе горел фонарь, под ним кружились мелкие зимние мотыльки. Здесь, у моря, зима была другой. Мягкой. Без злого ветра с песком.
Год прошёл незаметно, как проходят годы, когда заполнены. Она нашла рынок, где стала своей. Познакомилась с Тамарой ближе. Нашла женщину из местной библиотеки, которая вела кружок по рукоделию. Не потому что любила рукоделие - просто там было место, где люди сидели рядом и разговаривали. Это оказалось важно.
По утрам она ходила к морю. В шесть, до людей. Сидела на скамейке у воды, смотрела. Иногда оно было серым и тяжёлым, иногда совсем зелёным, иногда таким светло-синим, что казалось нарисованным. Она замечала его каждый раз.
Это умение - замечать - к ней вернулось. Или появилось. Она и сама не была уверена, было ли оно раньше.
Лариса позвонила через год, в ноябре. Голос был другим. Не тем, которым говорила с пакетом документов, и не тем, которым желала счастья в декабре. Другим.
- Мам, я приеду?
- Зачем? - спросила Валентина Петровна.
- Просто так. Повидаться.
Она помолчала.
- Одна?
Пауза. Потом:
- Одна.
- Хорошо, - сказала Валентина Петровна. - Приезжай.
Лариса приехала в конце ноября. Без Гены. Привезла кофе в зёрнах и кедровые орешки. Валентина Петровна встретила её на вокзале. Они обнялись. Лариса была похудевшей, немного другой. Взрослее, что ли. Хотя куда уж взрослее - пятьдесят лет.
Первый день говорили о пустяках. Ходили на рынок, варили суп, Лариса смотрела на море с балкона и долго молчала.
На второй день, за утренним кофе, Лариса начала сама.
- Мам, я хочу сказать. Про тот разговор на даче. Я...
- Лариса.
- Нет, подожди. Я хочу сказать. То, что Гена придумал... я знала. Я не остановила его. Я хочу, чтобы ты это знала.
- Я знаю, - сказала Валентина Петровна.
- И ты меня... не ненавидишь?
- Нет. Никогда не ненавидела.
- Но ты и не простила.
Валентина Петровна подумала, прежде чем ответить.
- Я не знаю, что такое простила в данном случае, - сказала она. - Я не держу это в себе каждый день. Просто что-то изменилось. Между нами.
- Я понимаю.
- Ты понимаешь?
- Понимаю. Я думала об этом. Много думала.
Они помолчали. За окном чайки орали своё дежурное, вечное. Море было серым сегодня, тяжёлым.
- Как вы с Геной? - спросила Валентина Петровна.
Лариса пожала плечами.
- Живём. Я не знаю, Валь... мам. Я не знаю, честно.
Это был первый раз, когда она назвала её «Валь». Нечаянно, само вышло. Как будто что-то стало.
- Ты знаешь, что ты всегда можешь позвонить, - сказала Валентина Петровна. - Не по делу. Просто так.
- Знаю.
- И что если тебе плохо, ты можешь приехать.
- Знаю.
- Но мне нужно, чтобы ты понимала: это мой дом. Мои правила. Мои решения.
Лариса смотрела на мать. Долго смотрела.
- Да, - сказала она. - Я понимаю.
Они пробыли вместе ещё два дня. Ходили на набережную, заходили в маленькое кафе, Лариса попробовала местную рыбу и сказала, что очень вкусно. Вечерами смотрели старое кино по телевизору. Один раз засмеялись вместе над чем-то глупым - Лариса пролила чай и схватилась за кружку смешно, по-детски. Валентина Петровна засмеялась первой.
Когда провожала дочь на вокзале, обнялись.
- Я позвоню, - сказала Лариса.
- Хорошо.
- Мам... ты счастлива здесь?
Валентина Петровна подумала. По-настоящему подумала, не для красивого ответа.
- Да, - сказала она. - По-моему, да.
Лариса кивнула. Ещё раз обняла, крепче. Потом пошла к вагону, не оглядываясь. У неё была походка отца - быстрая, чуть вперёд.
Валентина Петровна постояла на перроне, пока поезд не тронулся. Потом повернулась и пошла. Выйдя с вокзала, остановилась на площади. Привычным жестом подняла лицо. Воздух был солёным. Где-то там, за улицами, было море.
Она достала телефон, набрала Нину.
- Нина. Лариса уехала.
- Как всё прошло?
- Нормально, - сказала Валентина Петровна. - Хорошо. По-разному.
- Она изменилась?
- Немного. Не знаю, что из этого выйдет. Поживём - увидим.
- Ты как?
Она огляделась. Площадь, голуби, мужчина с газетой на скамейке, продавщица цветов у ларька. Обычный день в её городе.
- Иду домой, - сказала она. - Сегодня утром видела, что в кафе у причала новые столики вынесли. Хочу зайти на кофе.
- Валя, - в голосе Нины что-то тёплое. - Ты всё-таки молодец.
- Не знаю, - ответила Валентина Петровна. - Просто живу.
Она убрала телефон и пошла по улице. Не быстро. Смотрела по сторонам. Замечала.
Столики у кафе и правда были новые. Плетёные, с круглыми крышками, как в кино. Она остановилась, зашла. Заказала кофе и маленькую сладость - местную пахлаву, которую здесь делали с орехами и лимонной цедрой. Это она уже знала, это она уже любила.
Сидела у окна. Пила кофе маленькими глотками. Смотрела на улицу.
Мимо прошла молодая женщина с ребёнком за руку, они спорили о чём-то своём. Старик выгуливал рыжего кота на поводке - кот шёл с достоинством, будто так и надо. Ветер нёс с моря что-то едва уловимое, солёное и широкое.
Лариса позвонит. Может быть, завтра, может быть, через неделю. Может быть, скажет что-то важное, может быть, просто спросит про погоду. Трудно знать заранее.
Нина приедет весной. Уже договорились.
Гена - она о нём не думала каждый день. Просто знала: он есть, он в её дочери, это сложно. С этим живут.
Виктор смотрел со снимка дома, на полке. Щурился. Может быть, одобрял.
Она допила кофе, собрала крошки с тарелки, встала. Расплатилась. Вышла на улицу.
Пошла к морю.
Не потому что надо. Просто хотелось. Просто есть такая привычка - хорошая, своя.
Море было здесь. Она шла к нему, и это было её решение. Каждое утро, каждый день - её решение. Маленькое и полное.
И это, подумала она, уже немало.