Смрад и ладан
Знаете, что поражает в Петре больше всего? Не его рост, не его неуемная энергия, не корабли, которые он тащил посуху. Поражает запах его эпохи. Вернее, та удивительная смесь запахов, что окружала его. С одной стороны — смрад гниющей Москвы, запах кислой капусты и дегтя, дух непроветренных боярских шуб. С другой — терпкий, соленый ветер Балтики, впитавшийся в черный голландский камзол. И над всем этим плыл тяжелый, сладковатый запах ладана из кремлевских соборов.
Это был запах самой России — страны, раздираемой пополам. Между Византией и Амстердамом. Между молитвой и токарным станком.
И вот, чтобы сшить эти два мира, чтобы сломать хребет старой Руси, Петр создал нечто невообразимое. Он создал самый грандиозный, самый кощунственный и самый загадочный балаган в русской истории. Организацию, которую на Западе сочли бы за шабаш ведьм, а на Востоке — за хулу на Святого Духа.
Он создал «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор».
Зачем? Чтобы посмеяться над Церковью? Чтобы унизить веру отцов? О нет. Мотивы «царя-плотника» были куда глубже и страшнее. Это была хирургическая операция на теле нации. Операция без наркоза, под гогот пьяной гвардии. Это была его личная месть прошлому. Это был его личный Ад, который он таскал за собой по всей Европе и в который он с улыбкой затаскивал своих верных «птенцов».
Крещение в Немецкой слободе
Чтобы понять природу Собора, нужно отправиться туда, где над мутной Яузой стоял дым коромыслом — в Немецкую слободу, Кукуй. Там, вдали от постных глаз патриарха и матери-царицы, юный Петр получил свое истинное крещение. Крещение табаком, вином и смехом.
Там правил бал «князь-кесарь» Федор Ромодановский — чудовище, монстр пыточного приказа, в чьих глазах горел огонь инквизитора, а на устах играла улыбка палача. Именно там, в компании шкиперов и наемников, под звон стаканов, родилась страшная игра в «перевернутый мир».
Петр возненавидел московское благочестие не потому, что был безбожником. Он был фанатиком. Фанатиком рациональности. А московский православный культ казался ему нелепым набором бессмысленных ритуалов, которые мешали воевать и строить. И он решил выбить клин клином. Против ритуала он выставил анти-ритуал. Против литургии — литургию Бахусу.
Идея была гениальна по своей дерзости: если нельзя мгновенно сделать русского человека европейцем-вольтерьянцем, можно сделать так, чтобы он перестал бояться. Петр уничтожал страх смехом. Он знал, что власть зиждется на сакральном трепете. И он приказал своему окружению смеяться над тем, что вчера еще было свято, чтобы доказать: свято теперь только одно — воля Самодержца.
Князь-Папа и его конклав
Собор имел сложнейшую иерархию, пародировавшую церковную и карнавальную одновременно. Это был Рим навыворот.
Во главе стоял старый, выживший из ума, но не потерявший вкуса к водке учитель Петра — Никита Зотов. Он получил титул «Всешутейшего князь-Папы» и «Патриарха Пресбургского, Кокуйского и всея Яузы». Это был живой труп, шут, которого Петр искренне любил за то, что тот никогда не читал ему моралей. Его возили на бочке, его облачали в кощунственные ризы, сшитые из парчи, но с вышитыми на них игральными картами и голыми бабами.
За ним тянулась вереница «кардиналов» — ближних бояр. Каждый носил кличку, от которой у современного читателя завяли бы уши. Меншиков был «Протодиаконом», Головкин — «Великим Ловчим». Сам Петр уничижительно называл себя «Протодиаконом Пахомом Пихайхуем Михайловым». В этом самоуничижении, в этой игре в «голого короля» была бездна политического расчета. Только истинный бог на земле может позволить себе играть роль последнего раба.
Ритуалы Собора были тем, что Фрейд назвал бы «сублимацией иррационального». «Поставление» нового члена происходило не в храме, а в специально построенном дворце, где вместо иконостаса висели бутылки. Вопрошали кандидата: «Веруешь ли?» — и подносили чарку. «Пьеши ли?» — и опрокидывали ему на голову ковш, ибо крещение должно быть полным погружением... в спиртное.
Николай Костомаров, читая протоколы этих собраний, брезгливо морщился, называя это «грязнейшим развратом». Но историк не видел главного: это был синклит единомышленников, спаянных общей тайной. Тот, кто прошел через этот пьяный ад и выжил, тот, кто смеялся над мощами и молитвами, уже никогда не мог вернуться назад, в объятия старой Руси. Он был повязан кровью. Точнее, перегаром.
Свадьба шута
Но были в истории Собора моменты, когда смех застывал на устах, а сам карнавал оборачивался своей ледяной, смертельной маской.
1695 год. Москва замерла в оцепенении. По улицам двигалась процессия, которую невозможно было вообразить в самом жутком сне инока. Играли дудки, били в литавры, сделанные из кастрюль. На телегах, запряженных свиньями и медведями, восседали пьяные члены Собора. Главным событием стала свадьба шута Ивана Кокурина. Венчание проходило в шатре, алтарем в котором служила бочка. Зотов, пуская слюни и с трудом ворочая языком, благословлял молодоженов двумя чубуками.
Толпа смотрела на это молча. В глазах зевак стоял ужас. Это был не смех толпы, это был хохот палачей над связанной жертвой. Петр стоял в немецком платье и барабанил пальцами по эфесу шпаги. Ему было весело? Нет. Он наблюдал. Он смотрел, как меняется лицо его народа. Он вколачивал в москвичей новую истину: старые боги умерли. Я — ваш новый бог. И мой ритуал — это безумие.
Проект по изменению России
Мы подходим к самой опасной черте. Зачем Петр, человек протестантской складки ума, ненавидевший пустую трату времени, тратил месяцы на разработку этих кощунственных сценариев? Только ли ради пьянства?
Не обманывайтесь. «Всешутейший собор» был первой российской спецпрограммой по связям с общественностью, возведенной в ранг оргии. Это был гениальный политический театр, где каждый жест был символичен.
Вспомните знаменитый ритуал «осмотра папы». Кандидата укладывали на кресло, а в стене прорезали дыру. Человек просовывал туда голову, в то время как тело его оставалось в другой комнате. И вот к этой торчащей голове подходил князь-Папа и задавал вопросы. Знаете, что это? Это метафора России! Тело страны скрыто во мраке, а миру предъявляется только голова, которую император реформирует и муштрует. Это была политическая сатира, доступная посвященным.
Историк Вильбуа, бывавший при дворе, писал, что Петр на этих собраниях «выведывал тайные помыслы». И это правда. В состоянии крайнего опьянения, когда спадали маски, царь внимательно слушал, кто что болтает о нем, о политике, о войне. Вино развязывало языки, и многие головы слетели с плеч после откровений на «соборной» попойке. Это была ловушка. Смеховая культура здесь граничила с сыском.
Pro Memoria: Смерть и бесславный конец
Любая империя зиждется на трупах. И Собор не был исключением. Самым жутким эпизодом стала, конечно, судьба шутовской «персоны» — старого Зотова.
В 1715 году Петр решил, что старик зажился на свете, и устроил ему свадьбу с молодой вдовой. Но свадьба была лишь прологом к похоронам. Сразу после брачной церемонии, которая больше напоминала анатомический театр, было объявлено о смерти «Князь-Папы».
Его положили в гроб, и весь Собор, рыдая и завывая, потащил его по льду Невы в специально выстроенный мавзолей. Это называлось «Pro Memoria» — на память. Живого, полусъеденного циррозом старика, завернутого в шкуру медведя, хоронили заживо под раскаты салюта. Петр ликовал. Смерть была побеждена осмеянием.
Но у всего есть цена.
Петр умер страшно. Не от простуды, как пишут в учебниках, а от цирроза, уремии и сифилиса, разъедавшего его тело. В его предсмертном бреду, когда он кричал так, что слышал весь дворец, являлись ли ему тени тех, над кем он смеялся? Являлся ли ему призрак старого Зотова, задохнувшегося в своем шутовском аду? Не знаю. Но факт остается фактом: «Всепьянейший собор» умер вместе с ним.
Екатерина I, эта приблудная прачка, ставшая императрицей, спешно запретила упоминания о нем. Ризы сожгли. Карнавальные сани изрубили на дрова. Официальные историки Романовых сделали вид, что этого позора не было. Но память осталась. Память о том, как первый Император Всероссийский, великий реформатор, ползал на четвереньках, изображая пса, лакающего вино с пола, и требовал, чтобы его приближенные делали то же самое.
Смех сквозь века
Зачем мы это вспоминаем? Чтобы заклеймить? Чтобы ужаснуться? Нет. История — не полицейский протокол и не житие святых.
Феномен Всешутейшего Собора — это зеркало русской души, разбитое вдребезги и склеенное свинцом. Это наш национальный код, где высокое всегда идет рука об руку с немыслимой низостью, где строительство флота оплачено унижением человеческого достоинства, а свет Просвещения пробивается сквозь угар пьяного кабака.
Петр мечтал победить хаос рациональной машиной. Но хаос сопротивлялся. И тогда он впряг хаос в свою телегу, сделав его придворным шутом. Он думал, что сможет управлять смехом. Но смех, как известно, убивает. И однажды, когда император ушел в небытие, смех остался и зажил своей жизнью.
И знаете, что самое страшное? Говорят, в тихие белые ночи, где-то во дворах Петропавловской крепости, до сих пор слышен цокот копыт шведских лошадей, впряженных в телегу с бочкой водки, и дребезжащий старческий хохот. Это тень «Князь-Папы» Зотова в разодранной ризе с игральными картами все еще правит свой вечный, сумасброднейший бал. Потому что в России карнавал никогда не заканчивается. Он лишь затихает на время.
Было интересно? Подпишитесь на канал!!!
Скучно в ленте? Не беда! «Ничего себе история» —жми сюда!!!