Нина брела по парку, собирая стоптанным башмаком опавшие листья. Подбрасывала ногой — и смотрела, как они падают. Ветер подхватывал, уносил в стороны. Она провожала взглядом и думала: вот так же и жизнь — перекидываешь с места на место, а толку ноль.
Сегодня два года, как умер муж. Два года — а, казалось, та самая минута, когда она услышала тишину вместо его дыхания, не кончалась до сих пор. После инсульта он слёг. Она потратила всё на реабилитацию — массажи, тренажёры, логопедов. Не жалела ни копейки. Он шёл на поправку — и вдруг новый приступ. И всё.
Пенсия маленькая. Но Нине много и не надо. Ей вообще ничего не надо. Единственный человек, ради которого хотелось быть красивой и живой, смотрел теперь с пожелтевшей фотографии. Детей не было. «Одна» — это слово отзывалось в груди пустотой, как будто она лежит на дне колодца, а сверху никто не бросит верёвку.
Есть сестра. Раз в год приезжает. Смотрит, как Нина живёт — точнее, доживает — и в прошлый раз сказала негромко, но каждое слово вошло под рёбра:
— Нин, ты себя совсем запустила. Всё равно никому эта квартира после тебя не нужна. Кроме меня, конечно. Давай сейчас перепишем, я тебе помогу, и на душе спокойнее будет.
Нина тогда промолчала. Только внутри что-то умерло. Не от злости. От стыда и от страшной, ледяной правды: её жизнь уже настолько никому не нужна, что квартиру начинают делить, даже не дожидаясь конца.
Сейчас она шла и думала: может, сестра права? Переоформить. Всё равно каменные стены не греют. Ей было жалко только кошку. Та тёплая, мурлыкающая тварь, которая трётся о холодные ноги по утрам, — единственная, кто ещё ждёт. Сестра сказала: кошку не возьмёт, у мужа аллергия.
Нина поддела листья в очередной раз — машинально, не глядя — и листья полетели прямо на прохожего.
— Извините, — буркнула она.
— Нина? Нина!
Она вздрогнула. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти пяти, в потрёпанной куртке, с небритым лицом и красными прожилками на белках — то ли невыспавшийся, то ли выпивший.
— Я Нина. А вы кто?
— Не узнаёшь? Максим. Одноклассник. В пятом классе признавался тебе в любви.
Нина прищурилась. Пятый класс — доска, мел, звонок. И этот мальчишка с ушами-лопухами, протягивающий мятую записку. Она тогда даже не прочитала — выбросила.
— А, да. Тебя не узнать.
— Что, до сих пор не нравлюсь? — усмехнулся он. — Ох, как ты меня тогда отшила. А я до восьмого класса тебя любил.
— Ты неважно выглядишь, — сказала Нина без обиняков. Она разучилась смягчать слова.
Максим помялся, сунул руки в карманы.
— Два года назад инсульт был. Лёгкий, но лицо перекосило. На работу вернулся, но меня сократили через полгода. Сейчас подрабатываю где придётся. Приехал в город — думаю, может, на старый завод возьмут. Слесарем хоть.
— Я ж инженером был. Спился немного после развода. Но сейчас завязал. Два года уже. — Он посмотрел на неё, и взгляд у него был не наглый, а какой-то усталый, беззащитный. — А ты-то как?
Нина хотела соврать, сказать «нормально». Не получилось.
— Муж умер. Два года. Одна живу. С кошкой.
— Детей нет?
— Нет.
Максим кивнул, помолчал. Потом сказал негромко:
— А у меня сын есть. Но он в Питере. Женат. Мы редко общаемся. Он меня… ну, не осуждает, но и не тянется особо. Выпивкой я его достал когда-то.
Нина не знала, что ответить. Ей хотелось уйти. Но ноги не слушались.
— Ты одна, я один, — сказал Максим. — Может, попробуем как-то вместе? Я тебе не в тягость буду. Работу найду. Квартиру снимать всё равно надо, а у тебя есть. Ну и я помогу.
Нина молчала.
— Я не предлагаю сразу жить вместе, — добавил он быстро. — Давай просто встречаться. Чаю попьём. Поговорим. Ты меня боишься?
— Не боюсь. — И правда, не боялась. Страха не было. Была тяжёлая, вязкая усталость и странное, давно забытое чувство: кто-то смотрит на неё не как на мебель.
— Тогда давай завтра в два. Здесь же. Я тебе позвоню, телефон дай.
Нина продиктовала номер. Сама не понимая, зачем.
— И ещё, — сказала она, когда он уже собрался уходить. — У тебя аллергия на кошек нет?
Максим почесал затылок.
— Не знаю. Не проверял. Но если есть — привыкну. Или таблетки есть.
Он улыбнулся — той кривой, некрасивой улыбкой. И пошёл.
Нина осталась стоять посреди аллеи. В голове ворочались тяжёлые мысли: сестра, квартира, пенсия, кошка. И этот небритый, с перекошенным лицом, без работы, после инсульта. «Стерпится — слюбится?» Или не слюбится? Она не знала.
Ветер поднял листья. Нина смотрела, как они кружатся, и вдруг подумала: «Завтра в два. Приду. Посмотрю». И это было странно — иметь завтрашнее дело, не связанное с походом в магазин за хлебом.
Она достала ключи, пошла к дому. В подъезде было темно, пахло кошками и старой краской. Дома её ждала Мурка — тёрлась о ноги, требовала есть.
Нина насыпала корма, села на табуретку. Посмотрела на телефон. Максим не позвонил ещё — и ладно. Может, вообще не позвонит. А может, позвонит и окажется таким же, как все: придёт, выпьет чай, попросит денег до зарплаты — и был таков.
«Завтра в два, — повторила она про себя. — Приду. Если не придёт — значит, не судьба».
Кошка запрыгнула на колени, заурчала. Нина гладила её и смотрела в окно. За окном темнело, зажигались фонари. И в этой темноте, в пустой квартире, в тишине — вдруг появилось что-то похожее на ниточку. Тонкую. Гнилую, может быть. Но ниточку.
«Не ходи завтра, — сказала она себе. — Он пьющий. Он больной. Он протянет руку — и всё, опять будешь за кем-то ухаживать».
Но следом пришла другая мысль, тихая и жалкая: «А сейчас ты за кем ухаживаешь? Ни за кем. Ты просто сидишь».
Она не знала, что сделает завтра. И это незнание — впервые за два года — не было пустотой. Оно было похоже на... выбор. Даже если выбор был между плохим и очень плохим.
Мурка заурчала громче. Нина закрыла глаза и позволила себе не думать до утра.