— Значит, договорились? Дача пополам, и ни шагу без моего согласия!
Валентина Семёновна поставила кастрюлю на плиту с таким грохотом, что с полки слетела крышка и покатилась по полу. Сестра Тамара стояла в дверях кухни, вцепившись в ремень сумки обеими руками, — поза человека, который заранее готов к отступлению, но ещё не решил, куда именно.
— Тебе легко говорить «пополам», — бросила Тамара, не двигаясь с места. — Ты туда раз в год ездишь, а мы с Колей каждое лето.
— Каждое лето! — Валентина развернулась. — Это называется — залезли и сидят. Папина дача, между прочим. Наша с тобой поровну.
— Так она и есть наша. Я ж не говорю — только моя.
— Зато ведёшь себя так!
Тамара наконец зашла на кухню, поставила сумку на табуретку. Достала пакет с помидорами, выложила на стол, будто пришла в гости, а не ссориться.
— Я привезла с огорода. Свои, не магазинные.
— Ты мне зубы не заговаривай помидорами.
— Валь, ну хватит. — Тамара села, подпёрла щёку кулаком. — Коля в этом году забор починил, колодец почистил. Мы вложились.
— А я, значит, за деньги должна просить разрешения к собственному забору подойти?
— Да никто тебя не гонит!
— Зато Колин «Нексус» на всё лето прописан у ворот, как будто там гараж его личный!
Тамара взяла помидор, покрутила в руках.
— Машина стоит, никому не мешает.
— Мне мешает!
— Тебя там нет!
— Вот! — Валентина ткнула пальцем в воздух. — Вот это главное слово! Меня там нет, потому что вы там обосновались так, что мне и приехать некуда. В прошлом году я с детьми приехала — ты Колину маму поселила в маленькой комнате!
— Она болела.
— Она болела в моей комнате!
Тамара отложила помидор.
— Вообще-то там нет твоей комнаты. Там две комнаты, и обе общие.
Валентина замолчала. Взяла тряпку, протёрла и без того чистую плиту. За окном гудел двор — кто-то сигналил на парковке, дети кричали в песочнице. Нормальная городская жизнь, которая сейчас казалась ужасно далёкой от того, что происходило на этой кухне.
— Мама говорила, — начала Валентина тише, — что маленькая комната — моя. Она так и говорила: «Валина».
— Мама много чего говорила. Нотариус сказал другое.
— Ты про нотариуса мне?
— Я про документы. Мы взрослые люди.
— Взрослые люди не выселяют сестру ради свекрови!
Тамара встала, одёрнула кофту.
— Слушай, я приехала не скандалить. Я приехала сказать: в июле мы едем на месяц. Я думала, ты знаешь.
— Теперь знаю.
— Ну вот. Если хочешь приехать — приезжай. Места хватит.
— На каких условиях? — Валентина сложила руки на груди. — Снова ютиться на веранде?
— Никто тебя на веранду не гнал, ты сама выбрала.
— Потому что все комнаты были заняты вашими! Коля, Колина мама, Колин брат с женой — целый выезд, а я со своими детьми как квартиранты!
Тамара взяла сумку.
— Я пошла. С тобой сегодня невозможно говорить.
— Со мной всегда так, когда правда неудобная!
Дверь не хлопнула — Тамара прикрыла аккуратно, почти нежно. Это было хуже, чем если бы хлопнула. Валентина постояла посреди кухни. Потом взяла помидор со стола, осмотрела. Хороший, красный, мясистый. Сестра умела выращивать помидоры — это было неоспоримо.
Поставила его обратно. Не притронулась.
Вечером позвонила дочь Валентины — Ира, двадцать восемь лет, живёт отдельно, но в курсе всего.
— Мам, тётя Тома написала в общий чат. Говорит, вы поругались.
— Она написала в чат?
— Ну да. Что приезжала мириться, а ты её выставила.
Валентина села на диван.
— Я её выставила.
— Ну мам...
— Ира, она пришла сообщить, что на месяц занимает дачу. Не спросить — сообщить.
— Может, она не подумала.
— Она всегда не подумала. Двадцать лет не думает, и каждый раз случайно.
В трубке помолчали.
— Ты в июле собиралась туда с Мишкой и Катей, — сказала Ира осторожно.
— Собиралась.
— И что теперь?
— Не знаю.
Это было честно. Валентина и правда не знала. Дача — старый щитовой домик в сорока километрах от города, яблони, которые сажал отец, покосившаяся баня, которую чинили уже три раза. Ничего особенного. Но каждое лето она думала о ней с мая — как доедет, как откроет ставни, как запахнет прогретым деревом и смородиной.
— Мам, поговори с ней нормально.
— Я нормально говорю.
— Ты кричишь.
— Это она во мне кричит.
Ира хмыкнула — не зло, скорее устало.
— Вас двоих послушать — вы обе жертвы.
— Я не жертва. Я совладелец.
— Вот именно. Договоритесь как совладельцы.
Валентина посмотрела на помидоры — всё ещё лежали на столе, краснели укоризненно.
— Посмотрим, — сказала она и положила трубку.
Через три дня Валентина всё-таки написала сестре. Коротко: «Давай встретимся. Без скандала». Тамара ответила через час: «Приезжай в субботу. Я дома».
Субботнее утро выдалось липким, душным — такая жара, когда даже форточка не спасает. Валентина приехала с пустыми руками. Специально.
Тамара открыла дверь в фартуке, от неё пахло жареным луком.
— Проходи. Я котлеты делаю.
— Я ненадолго.
— Садись, поешь сначала.
— Тамара...
— Садись, говорю. На голодный желудок не разговаривают.
Валентина села. Кухня у сестры была другая — просторная, светлая, с геранью на подоконнике. Коли дома не было, и это облегчало.
Тамара поставила перед ней тарелку, хлеб, придвинула солонку.
— Ешь.
Помолчали. Котлеты были хорошие.
— Слушай, — начала Валентина, — я хочу приехать в июле. С детьми. На две недели.
— Так приезжай.
— На нормальных условиях. Не на веранде.
Тамара перевернула котлету на сковороде.
— Маленькая комната свободна будет. Колина мама в этом году не едет, у неё нога.
— А большая?
— Большая наша с Колей. Мы же там живём, не в гости приезжаем.
— Вы живёте на моей половине дачи.
— Валь, опять?
— Не опять, а по существу! — Валентина отложила вилку. — Я хочу понять правила. Раз и навсегда. Кто когда приезжает, кто за что платит, кто что решает.
Тамара сняла сковороду с огня, повернулась.
— Хорошо. Давай по существу. Коля в прошлом году потратил двадцать две тысячи на забор и колодец. Ты дала ноль.
— Меня никто не спросил!
— Мы звонили!
— Вы сказали: «Мы тут делаем ремонт». Не спросили — хочу ли я, не обсудили смету!
— Смету! — Тамара невесело засмеялась. — Ты говоришь, как в офисе.
— Потому что это имущество. Общее.
— Ладно. — Тамара села напротив. — Ладно, Валь. Сколько ты готова вложить в этом году?
Валентина не ожидала такого вопроса. Помолчала.
— Зависит от того, что нужно.
— Крыша течёт над верандой. Тысяч тридцать, если нормально.
— Тридцать?
— Материалы плюс работа.
— Я... уточню.
— Вот. — Тамара встала, снова взялась за сковороду. — Ты уточнишь, а мы пока живём.
— Это нечестно.
— Это жизнь, Валь.
За окном у Тамары росла черёмуха — старая, кривая, почти упирающаяся веткой в стекло. Такая же черёмуха была и на даче, у калитки. Отец сажал одновременно — здесь и там, говорил: чтоб одинаково было.
Не получилось одинаково.
В июле Валентина всё-таки приехала. С внуками — Мишкой девяти лет и Катей шести. Приехала в пятницу вечером, когда солнце уже клонилось за яблони и тени от забора ложились длинными полосами на траву.
Тамара встретила у ворот. Без объятий, но и без холода — просто открыла, посторонилась.
— Вон ваша комната, я постелила.
Первые два дня прошли тихо. Дети носились по участку, Мишка нашёл старую удочку деда, Катя таскала смородину прямо с куста. Валентина красила облупившееся крыльцо — нашла в сарае банку с краской, взялась без спроса.
На третий день приехал Колин брат Серёжа.
Просто приехал. С рюкзаком, с гитарой, с видом человека, которого давно ждали.
Валентина увидела его из окна. Вышла на крыльцо.
— Это кто?
Тамара вышла следом, вытирая руки о передник.
— Серёжа. Коля же звал его.
— Меня не предупредили.
— Валь, он на три дня.
— Где он спать будет?
Тамара чуть помедлила.
— На веранде поставим раскладушку.
— На веранде дети играют!
— Дети ночью спят, а не играют.
— Тамара! — Валентина понизила голос, но так, что вышло жёстче, чем если бы закричала. — Ты понимаешь, что происходит? Ты снова. Снова делаешь, что хочешь, и ставишь меня перед фактом.
— Это его брат, он имеет право пригласить.
— На общей даче — с моего согласия!
Коля вышел на крыльцо. Встал рядом с Тамарой, сложил руки на груди.
— Валентина, вы чего шумите? Серёжа нормальный мужик, три дня — и уедет.
— Коля, вы с Тамарой не единственные хозяева здесь.
— Так никто и не говорит.
— Говорят. Всем поведением говорят!
Серёжа стоял у ворот с рюкзаком, смотрел в землю. Ему было неловко — это читалось. Валентина это заметила, и от этого стало только хуже — она чувствовала себя скандалисткой, хотя скандалисткой не была.
— Заходи, Серёж, — сказал Коля.
Серёжа зашёл.
Валентина вернулась в дом. Дети за столом ели арбуз, Мишка капал на клеёнку, Катя деловито складывала косточки горкой.
— Мам, а дядя с гитарой будет играть? — спросил Мишка.
— Не знаю.
— Пусть играет! Я хочу!
Валентина налила себе воды. Выпила стоя, у мойки.
Вечером, когда дети уснули, она вышла на участок. Тамара сидела на скамейке у яблони — одна, Коля с Серёжей ушли на речку.
Долго молчали.
— Я не хотела тебя унижать, — сказала наконец Тамара. — Ни разу не хотела.
— Но получалось.
— Получалось. — Тамара не стала спорить. — Мы с Колей привыкли тут хозяйничать. Я понимаю, что это неправильно.
— Это папина дача.
— Наша. — Тамара посмотрела на яблони. — Он нам обеим оставил. Я помню, как он эти яблони сажал. Ты помнишь?
— Помню. Я лопату держала.
— А я вёдра таскала с водой. Семь лет мне было.
Где-то за забором у соседей смеялись — громко, по-летнему. Валентина присела рядом на скамейку.
— Я хочу тридцать тысяч на крышу, — сказала она. — Пополам. Я плачу свою половину.
Тамара повернулась.
— Серьёзно?
— Это моя дача тоже.
— Это... хорошо, Валь.
— И расписание. Кто когда приезжает — обсуждаем заранее. Не ставим друг друга перед фактом.
— Договорились.
— И гостей — только с общего согласия.
Тамара помолчала.
— Серёже я скажу, что в следующий раз — предупреждать.
— Не в следующий раз. Всегда.
— Хорошо. Всегда.
Яблоня над скамейкой была старая, посаженная отцом, — ветки низкие, узловатые, и одно яблоко уже налилось, висело прямо над головой, почти готовое. Валентина смотрела на него и думала, что отец никогда не делил — ни яблоки, ни дочерей, ни любовь. Просто давал обеим поровну и считал, что это достаточно.
Оказалось — недостаточно. Надо было ещё учить делить.
Серёжа пробыл четыре дня вместо трёх. Играл на гитаре вечерами — Мишка сидел рядом, разинув рот, и на второй день уже пытался подбирать аккорды. Катя приносила ему смородину в кружке, как будто это было само собой разумеется.
Когда уезжал, пожал Валентине руку.
— Извините, что без предупреждения. Не подумал.
— Бывает, — сказала она.
И это была правда.
Последнюю неделю они с Тамарой делили кухню без столкновений. Не потому что помирились окончательно — просто нашли ритм. Тамара варила по утрам, Валентина убирала. Коля косил траву, Валентина красила — уже не только крыльцо, но и наличники на окнах, облупившиеся так, что смотреть было неловко.
— Ты умеешь красить, — сказала Тамара, глядя на ровные белые полосы.
— Пап учил.
— Меня не учил.
— Ты всегда убегала.
Тамара хмыкнула. Не обиделась.
В последнее утро Валентина встала раньше всех. Прошла по участку — по мокрой от росы траве, мимо смородины, мимо бани, мимо черёмухи у калитки. Остановилась у яблони.
То яблоко всё висело. Уже совсем красное.
Она сняла его. Разломила пополам прямо руками — неровно, сок потёк по пальцам. Одну половину положила на скамейку.
Вторую съела сама.
Кислое. Хорошее.
Из дома вышла Тамара с кружкой чая, увидела яблоко на скамейке. Взяла. Откусила молча.
Ничего не сказала.
И не надо было.