— Нужна ампутация. Высокая, на уровне бедра, чтобы гарантированно убрать очаг инфекции. Иначе сепсис, и через несколько дней летальный исход.
— Ну... делайте. Делайте операцию, – торопливо произнес Алексей.
— Алексей, я должен быть с вами честен. Наркоз она с вероятностью девяносто пять процентов просто не переживет. Сердце остановится на операционном столе. Если даже переживет — реанимация, отек легких, отказ почек. В восемьдесят пять лет организм не восстанавливается так, как в молодости. Вы должны понимать: мы можем ее просто не вытащить. Мы не боги. Я бы не советовал мучить бабушку. Может быть, лучше... паллиативная помощь? Обезболивание, уход. Дать ей уйти спокойно, без боли и мучений.
Алексей вышел из кабинета, шатаясь как пьяный. Паллиативная помощь. Спокойно уйти. А как же он? Как он будет жить с мыслью, что даже не попытался?
Алексей вспомнил отца. Отец умер, когда Алексею было пятнадцать. Инфаркт. Скорая не успела. Мать тогда почернела от горя, но выстояла. Работала на двух работах, тащила его, оболтуса, чтобы он институт закончил, чтобы человеком стал. Она себе во всем отказывала. Последние колготки штопала, а ему покупала модные вещи, чтобы не хуже других. Она продала отцовскую машину, чтобы оплатить репетиторов перед поступлением. Она отдала ему все, что могла, а теперь он должен просто смотреть, как она умирает? «Дать ей спокойно уйти»? А если она сама хочет жить? Если ей страшно? Если она ждет от него чуда, спасения?
Он решил бороться.
В тот же вечер через знакомых он вышел на частную сосудистую клинику — одну из тех, что рекламируют «прорывные технологии» и «спасение конечностей без ампутации». Прием, консультация и анализы, стоили как месячная зарплата, но Алексей записался, не думая.
Хирург в частной клинике, лощеный мужчина с холеными руками, долго изучал снимки, анализы, историю болезни. Потом откинулся в кресле и сказал то, что Алексей так хотел услышать:
— Технически мы можем попробовать баллонную ангиопластику. Проще говоря — прочистить сосуды изнутри, восстановить кровоток. В сочетании с мощной антибиотикотерапией и некрэктомией — удалением омертвевших тканей — есть шанс сохранить опорную ногу. Хотя бы до колена. И тогда, возможно, удастся обойтись малой ампутацией — только пальцы или часть стопы. Это гораздо менее травматично, чем высокая ампутация бедра. Риски, конечно, высоки, учитывая возраст и сопутствующие заболевания, но... шанс есть.
Шанс. Это слово вспыхнуло перед глазами Алексея огненными буквами. Есть шанс! Пусть маленький, пусть призрачный — но он есть. Как он может отказаться от этого шанса для матери?
— Сколько? — спросил он.
— Со всеми манипуляциями, пребыванием в стационаре, реабилитацией... — врач назвал сумму.
Это были почти все их сбережения за много лет. И еще сверху. Разговор с женой предстоял тяжелый, но Алексей был полон решимости. Он думал: «Она поймет. Это же моя мать. Мы говорили о покупке новой машины, о ремонте на даче... Но разве это сравнится с жизнью человека? Если бы Лариса была на моем месте, разве она не сделала бы того же для своей матери?»
Но… Лариса не поняла. Разговор состоялся на кухне поздно вечером, после того как Алексей вернулся из клиники. Пятнадцатилетняя Ксюша, младшая дочь Алексея и Ларисы, была у себя в комнате, делала вид, что делает уроки, но наверняка слушала через стену.
— Ты сошел с ума, — сказала Лариса ледяным тоном. — Просто сошел с ума. Ты отдашь все наши деньги, залезешь в долги ради того, чтобы оттянуть неизбежное? Это глупо, Алексей! Вере Петровне восемьдесят пять, Леша! Ты слышишь меня? Во-семь-де-сят пять. Дело не только в болезни, это возраст. Организм изношен полностью. Ты можешь починить ей сосуды, но ты не починишь сердце, не починишь почки, которые отказывают, не починишь мозг, который уже плывет! Она умрет, Леша, в любом случае. Умрет через месяц, через три, через год. Но умрет. А ты останешься с долгами на пять лет вперед. Ради чего? Ради самоуспокоения? Чтобы сказать себе: «Я сделал все, что мог»? А о дочери ты подумал? Ксюше через два года поступать в университет. Мы хотели ей помочь, снять квартиру рядом с университетом, оплатить репетиторов, если на бюджет не пройдет. Ты все это спускаешь в трубу ради какой-то иллюзии!
Алексей сидел, сгорбившись, и смотрел в чашку с остывшим чаем. Каждое слово жены било наотмашь. Лариса была не злой, не жестокой. Она была рациональной. Она всегда была расчетливой и предусмотрительной, и именно это помогало их семье держаться на плаву все эти годы, копить, планировать, жить без долгов.
— Лара, это моя мама. Понимаешь? — он поднял на нее глаза. — Она меня вырастила. Она из кожи вон лезла, чтобы я мог учиться, получить хорошее образование. Она недоедала, чтобы деть мне лишнюю копейку. Я не могу ее предать. Я не могу просто смотреть, как она гниет заживо, и ничего не делать. Если есть хотя бы один процент, что операция поможет, я должен этот процент использовать. Иначе я не смогу жить с собой.
— А со мной ты сможешь жить? — резко спросила Лариса. — Сможешь, если я тебе этого не прощу? Если эти долги и это безумство убьют наш брак? Ты готов пожертвовать семьей ради матери, которая все равно умрет? Ты ставишь ее выше нас — выше меня, выше дочери! Ты понимаешь это?
— Я никого не ставлю выше! Я просто пытаюсь сохранить жизнь родному человеку! Что здесь безумного? Это называется — любовь, долг, благодарность! Неужели ты не понимаешь?
— Я понимаю только то, что ты эгоист! — выкрикнула Лариса. — Ты думаешь не о матери, а о себе! О том, как ты будешь страдать, если ничего не сделаешь! Это твой личный невроз, твоя вина за то, что ты годами не мог убедить ее переехать, и теперь ты пытаешься откупиться от этой вины деньгами, ставя под удар нашу общую жизнь!
Она выскочила из кухни, хлопнув дверью. Алексей остался один. Он понимал: каждое сказанное ею слово имеет свою правду. Да, мать стара. Да, шансы ничтожны. Да, операция — это огромный риск. Но он чувствовал, что не может иначе. Будто сама его душа требовала этого шага — последнего, отчаянного, иррационального.
На следующий день он позвонил в клинику и подтвердил согласие. Деньги он взял частями: снял с накопительного счета все, что было, занял недостающую сумму у друга детства, и еще перехватил до зарплаты у коллег. Мысль о том, что придется отдавать, он задвинул в дальний угол сознания. Главное — спасти мать.
*****
В частной клинике было тихо, пахло дорогим кофе и антисептиком. Веру Петровну привезли туда на скорой. Она была в полузабытьи, но иногда приходила в себя и узнавала сына. Однажды, когда он сидел у ее кровати в ожидании операции, она вдруг ясным, четким взглядом посмотрела на него и тихо сказала:
— Леша, не мучайся ты так. Я знаю, чего тебе это стоит. И денег, и нервов. С Ларой-то не ссорься, она женщина хорошая, хозяйственная. Просто я вам всем обуза. Ты не держи меня, отпусти. Я готова.
— Мам, не говори ерунды, — он сжал ее ладонь. — Врачи хорошие, они помогут. Представляешь, приедешь ко мне домой, мы тебя на балконе устроим в кресле, будешь на Москву-реку смотреть. Я тебе новую шаль купил, теплую...
Она улыбнулась краешком губ и закрыла глаза. Улыбка была спокойная, мудрая, всепонимающая.
Операцию назначили на вторник. В понедельник вечером Алексею позвонил врач.
— Алексей, у Веры Петровны резкое ухудшение. Сепсис, острая почечная недостаточность. Мы переводим ее в реанимацию. Боюсь, об операции завтра речи уже не идет. Состояние крайне тяжелое.
Всю ночь Алексей просидел в холле клиники. Ему не разрешили войти в реанимацию. Он пил кофе чашку за чашкой и смотрел в стену. В этой стене, казалось, была вся его жизнь — детство, мамины руки, запах пирогов, ее голос, напевающий старинные романсы. Он молился. Он, неверующий человек, шептал слова, которые когда-то слышал от бабушки: «Господи, помоги. Пожалуйста, помоги».
В три часа ночи к нему вышел дежурный реаниматолог.
— Мне очень жаль. Мы сделали все, что могли. Сердце остановилось. Реанимационные мероприятия результата не дали. Примите мои соболезнования.
Он стоял и кивал, словно соглашаясь с чем-то важным, а из глаз текли слезы. Он не сразу понял, что врач уже ушел, и он стоит один в пустом коридоре, и где-то далеко гудит вентиляция, и пахнет лекарствами, и мамы больше нет.
Хоронили Веру Петровну в Краснодаре, как она и хотела — рядом с мужем. Лариса на похороны не приехала. Сослалась на срочную работу и плохое самочувствие. Алексей стоял у могилы с сыном и с дочерью, держал Ксюшу за плечо и чувствовал только бесконечную, высасывающую пустоту внутри.
Они вернулись в Москву. Квартира встретила их тишиной. Лариса собрала вещи Алексея в два больших чемодана и выставила в коридор.
— Я больше так не могу, — сказала она спокойно, без крика, без истерики. — Ты сделал свой выбор. Ты доказал себе и всем, что ты хороший сын. Что ты герой. Но для меня и для дочери ты стал человеком, который в одностороннем порядке разрушил наши планы, нашу финансовую стабильность и мое доверие. Ты влез в огромные долги, не спросив меня. Ты снял деньги со счета, не поставив в известность. Ты выгреб все сбережения, включая те, что мы откладывали на учебу Ксюше. Я не хочу жить с человеком, который принимает такие решения за моей спиной. Я устала. Это финал. Квартира остается нам с дочерью, это моя наследственная квартира и ты к ней не имеешь никакого отиношения. Ты взрослый мужчина, справишься. Сам расхлебывай свои долги, как знаешь.
Ксюша стояла в стороне, заплаканная, растерянная. Она металась взглядом между родителями и не знала, к кому подойти. Алексей опустил взгляд. Он не чувствовал злости на жену. Только усталость. Космическую, вселенскую усталость.
— Я понимаю, Лара. Прости, если можешь.
Лариса ничего не ответила, просто отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.
Алексей взял чемоданы, вышел из квартиры, спустился на лифте и вышел на улицу. Начинался дождь. Он стоял без зонта, смотрел на серое московское небо и думал.
Можно ли было поступить иначе? Можно ли было, как говорила Лариса, проявить «разумный подход» и не ввязываться в безнадежное дело? Действительно ли он герой или просто человек, не способный принять реальность? Правильно ли он сделал, пожертвовав благополучием своей семьи ради призрачного шанса, который так и не сработал? Была бы Вера Петровна счастлива, зная, какой ценой сын пытался ее спасти? Она просила отпустить ее — может, он должен был послушать?
С другой стороны — а что такое «разумный подход», когда речь идет о матери? Можно ли измерить любовь и сыновний долг деньгами и кредитами? Что важнее — реальная помощь живому, но старому человеку, или обеспечение будущего для молодых? Если бы он ничего не сделал, простил бы он себя? Смог бы он жить дальше, глядя в глаза дочери, зная, что он мог попытаться и не попытался?
По щекам его текли капли дождя, смешанные со слезами. Ответов не было. Были только серые московские переулки и два тяжелых чемодана, и долги, и пустота. Где-то там, в вечности, Вера Петровна, наверное, качала седой головой, глядя на сына, и не знала — гордиться им или сокрушаться о его судьбе…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.