Мы приехали делить мамин дом, уверенные, что сейчас быстро продадим эту рухлядь и разбежимся навсегда, закрыв свои кредиты. Но у покойной матери на наш счет были совсем другие планы. Одно странное условие в завещании — и мы с братом оказались заперты в старом доме на три месяца, где каждая скрипящая половица напоминала нам о том, как сильно мы друг друга ненавидим.
***
— Мы наследники по закону, а ты здесь никто! — выплюнул мой братец Костя, глядя на нотариуса так, словно тот только что сожрал его любимого хомяка.
Я сидела рядом, вцепившись побелевшими пальцами в ручку дешевой дерматиновой сумки. Внутри меня всё дрожало от злости и паники.
— Константин Игоревич, криком вы Гражданский кодекс не перепишете, — меланхолично поправил очки нотариус. — Я еще раз зачитаю волю вашей покойной матушки.
Он прокашлялся. Я закрыла глаза. Господи, ну почему мама даже после смерти устроила нам этот цирк с конями?
— «Дом в поселке Ясные Зори со всем имуществом переходит в равных долях сыну и дочери, — монотонно бубнил нотариус, — при одном условии. Они обязаны прожить в нем совместно ровно девяносто дней, не покидая территорию участка».
— Бред сумасшедшей! — Костя вскочил, едва не опрокинув стул. — У меня бизнес! У меня поставки горят! Я не могу сидеть в этой дыре три месяца!
— В случае нарушения условия любым из наследников, — невозмутимо продолжил нотариус, повысив голос, — дом и участок переходят в собственность соседки, Зинаиды Петровны Ковальчук, в счет создания приюта для бездомных животных.
Я истерично хохотнула. Соседка баба Зина. Та самая, которая всю жизнь писала на маму кляузы за неправильный забор.
— Марин, скажи ему! — Костя ткнул в меня пальцем с дорогим перстнем. — Ты же юрист, ну, типа того. Это же можно оспорить!
— Я делопроизводитель в МФЦ, Костя, — устало процедила я. — И нет, оспорить нельзя. Завещание заверено. Справка от психиатра на момент подписания приложена. Мама всё продумала.
— Да она издевается! — взвыл брат, хватаясь за голову. — Я этот сарай с землей уже мысленно продал! Мне жену на Мальдивы везти надо, иначе она на развод подаст!
— А мне надо ипотеку закрывать, чтобы с дочерью на улицу не вылететь! — рявкнула я, чувствуя, как внутри закипает привычная ненависть к его «проблемам». — Твои Мальдивы против моей квартиры, Костик!
— Так давай просто откажемся! Пусть баба Зина подавится своими кошками!
— Откажешься — и останешься с голой задницей. Дом стоит минимум пять миллионов из-за земли, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Я не откажусь. Я буду там сидеть. А если ты свалишь, дом уйдет бабке, и я тебя лично придушу.
Костя побледнел. Его холеные щеки пошли красными пятнами. Он тяжело задышал, глядя на меня с таким презрением, что меня затошнило.
— Три месяца, Марина. В одной берлоге. Мы же поубиваем друг друга.
— Значит, выживет сильнейший, — я сухо кивнула нотариусу. — Когда начинается отсчет?
***
Такси высадило нас у покосившейся калитки. Ноябрьский ветер рвал остатки листьев с яблонь. Дом смотрел на нас темными, слепыми окнами.
— Добро пожаловать в ад, — пробормотал Костя, волоча по грязи свой брендовый чемодан на колесиках. Колесики жалобно скрипели.
Я молча толкнула калитку. Замок поддался со ржавым скрежетом. На крыльце нас уже ждала баба Зина — укутанная в пуховый платок, с глазами-буравчиками.
— Приехали, касатики? — елейным голосом пропела она. — А я вот камеры повесила. На свой забор. Буду смотреть, чтоб за калиточку ни ногой. Договор есть договор!
— Пошла к черту, старая вешалка, — сквозь зубы процедил Костя, проходя мимо.
Я только вздохнула. Внутри дом встретил нас ледяным холодом и густым, тяжелым запахом. Так пахнет одинокая старость: пылью, сушеными яблоками, старыми книгами и корвалолом.
— Я занимаю мамину спальню, — с ходу заявил Костя, бросая чемодан посреди зала. — Там хоть обогреватель есть.
— Щаз! — я бросила свою сумку прямо на его чемодан. — Там кровать нормальная. У меня спина больная, я на диване в зале спать не буду.
— У тебя спина от того, что ты тяжелее мышки на работе не поднимаешь! А у меня стресс!
— Твой стресс лечится алкоголем, судя по перегару, — я скрестила руки на груди. — А я мать хоронила. Пока ты в своей Москве «бизнес» спасал. Я спальню заслужила.
Костя замер. Глаза его сузились.
— Опять заводишь эту шарманку? — тихо, с угрозой произнес он. — «Я хоронила, я ухаживала». Ты с ней жила в одном городе! Тебе ехать полчаса!
— А тебе лететь два часа! Но ты даже на звонки ее не отвечал последние полгода!
— Я деньги переводил! — рявкнул он на весь дом. Эхо ударилось о старые бревенчатые стены.
— Ей не твои подачки были нужны, идиот! — я сорвалась на крик. Горло саднило. — Ей сын был нужен!
Повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном ветер бьет веткой по стеклу. Костя отвернулся, пряча глаза.
— Спальня моя. Точка, — буркнул он и пошел на кухню.
Я осталась стоять в холодном зале, чувствуя, как по щекам текут злые слезы. Мама, за что ты так с нами?
***
На пятый день нашего заключения дом решил нас проверить на прочность. Началось всё с того, что Костя полез чинить старый бойлер в ванной.
— Не трогай, если не умеешь! — кричала я из кухни, пытаясь сварить макароны на допотопной плитке.
— Я мужик или кто?! — донеслось из ванной. — Сейчас подкручу вентиль, и будет нам горячая вода!
Раздался металлический хруст, затем громкий хлопок и отборный, многоэтажный мат. Я рванула в ванную.
Из сорванной трубы бил упругий фонтан ледяной воды, заливая всё вокруг. Костя, мокрый с ног до головы, в своей дорогой кашемировой водолазке, пытался заткнуть дыру руками.
— Тряпки тащи, дура! — заорал он. — Нас сейчас затопит, и пол провалится!
— Сам дурак, рукожоп московский! — взвизгнула я, но кинулась в кладовку за старыми полотенцами.
Следующие два часа мы провели на коленях в ледяной воде. Я кидала ему тряпки, он пытался намотать паклю, я перекрывала главный вентиль в подвале, собирая лбом паутину. Мы скользили, падали, матерились так, что баба Зина, наверное, крестилась за забором.
Наконец, труба была замотана какой-то резиной и изолентой. Вода остановилась.
Мы сидели на мокром полу, привалившись спинами к стиральной машинке. Оба грязные, мокрые, дрожащие от холода.
— Мужик он, — стуча зубами, пробормотала я. — Сантехник от бога.
Костя вдруг фыркнул. Потом еще раз. И внезапно заржал — громко, хрипло.
— Ты бы видела себя, — давясь от смеха, выдавил он. — У тебя на лбу паук дохлый прилип.
Я провела рукой по лбу и с визгом откинула от себя какой-то комок пыли. И тут же тоже рассмеялась. Нервно, до икоты.
Мы смеялись, сидя в луже, в доме, который ненавидели.
— Марин, — отсмеявшись, тихо сказал Костя. — У тебя там макароны, кажется, сгорели. Воняет на весь дом.
— Плевать, — я стянула мокрые носки. — Доставай свою заначку. Я знаю, ты коньяк привез. Будем греться, иначе сдохнем от воспаления легких, и бабка заберет дом досрочно.
В тот вечер мы впервые за десять лет выпили вместе, сидя на кухне, завернувшись в мамины старые пледы. Мы не говорили по душам, нет. Но мы хотя бы не кричали.
***
К концу первого месяца изоляция начала сводить нас с ума. Продукты нам привозил курьер, оставляя пакеты у калитки под прицелом камер бабы Зины. Интернет ловил только на чердаке.
От нечего делать мы начали разбирать мамины вещи.
— Смотри, что нашел, — Костя вышел из спальни, держа в руках резную деревянную шкатулку. — Ее письма. И дневники.
У меня внутри всё сжалось.
— Не трогай. Это личное.
— Она умерла, Марин. Какое личное? — он открыл шкатулку и вытащил стопку пожелтевших конвертов. — Ого. Это же квитанции.
Я подошла ближе. Костя перебирал бумажки, и его лицо стремительно бледнело.
— Что там? — я выхватила у него одну. Перевод на пятьдесят тысяч. Потом еще на сто. — Костя... это же переводы тебе. В первый год твоего бизнеса.
— Я думал, это инвесторские... — прошептал он, опускаясь на стул. — Она сказала, что нашла мне партнера.
— Она продала бабушкину дачу, — меня накрыло ледяной волной понимания. — А мне сказала, что деньги украли мошенники!
Я швырнула квитанцию ему в лицо.
— Она всё отдала тебе! Своему золотому мальчику! А я в тот год умоляла ее помочь мне с первым взносом на ипотеку!
— Заткнись, Марина! — Костя вскочил, сжимая кулаки. — Я эти деньги вернул! С процентами!
— Кому ты вернул?! Ей?! А мне она говорила, что живет на одну пенсию! — я задыхалась от обиды. Слезы душили, жгли глаза. — Она всегда любила только тебя! Ты был умный, ты в Москву уехал! А я здесь осталась, неудачница, горшки за ней выносить!
— Да потому что ты сама вцепилась в нее, как пиявка! — заорал брат. — Тебе удобно было быть жертвой! «Ой, я бедная, ой, я ради мамы пожертвовала жизнью!» Ты просто боялась жить сама!
Я размахнулась и влепила ему пощечину. Звонкую, от всей души.
Костя схватился за щеку. В его глазах стояли слезы.
— Ненавижу тебя, — прошептала я и убежала в свою комнату, захлопнув дверь так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Два дня мы не разговаривали вообще. Дом наполнился густой, ядовитой тишиной.
***
Шла шестая неделя. Мы передвигались по дому, как два призрака, стараясь не пересекаться.
В тот вечер мне позвонила дочь.
— Мам, — голос Аньки дрожал. — Тут звонили из банка... Сказали, если завтра не будет платежа, они передадут дело коллекторам. Мам, мне страшно.
Я вцепилась в телефон, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Анечка, солнышко, я всё решу. Я перезайму. Не бойся, слышишь? Запри дверь.
Я сбросила вызов и сползла по стене на пол в коридоре. Денег не было. Занять было не у кого. Мой лимит исчерпан везде. Я уткнулась лицом в колени и завыла. Тихо, скуля, как побитая собака.
Шаги скрипнули совсем рядом. Я подняла зареванное лицо и увидела Костю. Он стоял в трениках и вытянутой футболке, держа в руке кружку с чаем.
— Сколько? — сухо спросил он.
— Иди к черту, — всхлипнула я.
— Марина, не беси меня. Сколько платеж?
— Сорок тысяч, — я отвернулась, вытирая сопли рукавом. — Тебе-то что? Порадуешься, что у сестры жизнь рушится?
Костя молча достал из кармана телефон. Потыкал в экран. Мой старый смартфон звякнул уведомлением.
Я открыла сообщение от банка. «Пополнение счета: 50 000 руб».
Я потрясенно уставилась на брата.
— Костя... зачем? У тебя же своих проблем...
— Заткнись и переведи банку, — грубо бросил он. — И скажи Аньке, чтобы не брала трубку с незнакомых номеров.
Он развернулся и ушел на кухню. Я сидела на полу, сжимая телефон, и впервые за долгие годы почувствовала, что у меня есть старший брат.
Позже я вышла на кухню. Он курил в открытую форточку, нарушая все правила.
— Спасибо, — тихо сказала я.
— Не обольщайся, — не глядя на меня, ответил он. — Отдашь с доли от продажи этого сарая. Если мы доживем, конечно.
Но в его голосе больше не было яда. Только бесконечная усталость.
***
На восьмой неделе вырубило свет во всем поселке. Была середина декабря. Дом остывал стремительно.
Мы сидели в зале на полу, завернувшись в спальники, перед зажженной свечой. В центре комнаты стояла бутылка дешевой водки — единственное, что нашлось в запасах.
За окном завывал ветер, швыряя в стекла мокрый снег.
— Знаешь, почему я не приехал к ней в больницу? — вдруг нарушил тишину Костя. Голос его был пьяным и надломленным.
Я молча смотрела на пламя свечи.
— Я не бизнес спасал, Марин, — он усмехнулся, сделал глоток прямо из горла и поморщился. — Спасать нечего. Я банкрот. Полный, абсолютный ноль.
Я подняла на него глаза.
— А Мальдивы? А жена?
— Лена подала на развод месяц назад. Забрала машину, выгнала меня из квартиры. Я жил в офисе на диване, пока мы сюда не поехали. У меня долгов на тридцать миллионов. Те пятьдесят тысяч, что я тебе скинул — это последние деньги с кредитки, которую еще не заблокировали.
Он закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.
— Я не мог приехать к матери и сказать, что ее золотой мальчик всё просрал. Что ее инвестиции сгорели. Я хотел приехать, когда всё налажу. А она... не дождалась.
У меня внутри всё перевернулось. Мой идеальный, успешный брат, которого я ненавидела за его богатство, оказался таким же сломанным и загнанным в угол, как и я.
— Кость... — я придвинулась к нему и неуклюже обняла за плечи. Он уткнулся мне в шею и заплакал, как в детстве, когда разбил коленку.
— Я так устал, Маринка, — шептал он. — Я так устал строить из себя крутого.
— Я тоже, — я гладила его по отросшим волосам, и мои собственные слезы капали ему на воротник. — Я так устала быть сильной. Устала тянуть Аньку одна. Устала злиться на тебя.
Мы просидели так до утра. Двое взрослых, измученных людей, в пустом, холодном доме.
— А знаешь, что самое смешное? — сказала я на рассвете, когда за окном начало сереть. — Мама всё знала.
— О чем ты?
— Она знала, что мы на дне. И она знала, что мы никогда не признаемся в этом друг другу, пока нас не запрут в одной клетке. Она не дом нам оставила. Она нас друг другу оставила.
Костя посмотрел на меня красными, воспаленными глазами, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.
***
Ровно в 10 утра девяностого дня калитка скрипнула. Мы стояли на крыльце — похудевшие, осунувшиеся, в растянутых свитерах, но плечом к плечу.
По дорожке шел нотариус Антон Ильич. За забором, вытягивая шею, маячила баба Зина, похожая на стервятника.
— Доброе утро, наследники, — нотариус сверил что-то в планшете. — Условия выполнены. Записи с камер наружного наблюдения подтверждают: вы не покидали участок. Поздравляю. Дом ваш.
Он протянул нам папку с документами.
— И еще кое-что, — добавил он, пряча ручку. — Я обязан передать вам результаты независимой оценки недвижимости.
Костя взял бумагу. Я заглянула ему через плечо.
Цифры прыгали перед глазами.
— Восемьсот тысяч рублей? — Костя поднял брови. — За дом и участок?
— Земля здесь болотистая, статус ИЖС снят в прошлом году, — пожал плечами нотариус. — Дом под снос, коммуникации гнилые. Продать это дороже миллиона не выйдет даже в базарный день. Пополам — по четыреста тысяч. Минус налоги.
Баба Зина за забором разочарованно плюнула и пошла прочь.
Мы с Костей переглянулись. Четыреста тысяч. Это не покроет ни его миллионных долгов, ни мою ипотеку. Дом не стоил тех мучений, которые мы здесь прошли. Физически не стоил.
— Ну что, бизнесмен мамкин? — я толкнула его в бок. — Будем продавать хоромы?
Костя посмотрел на облупившуюся краску на крыльце, на кривую яблоню, на меня.
— А знаешь, Марин... — он медленно порвал лист с оценкой пополам. — Пошли они к черту со своими копейками.
— Согласна, — я улыбнулась, чувствуя, как с души падает огромный, тяжелый камень. — Весной крышу перекроем. Аньку сюда привезем на лето.
— И бабке Зине забор краской измажем, — хмыкнул брат, обнимая меня за плечи.
Мы стояли на крыльце старого, ничего не стоящего дома, который оказался самым дорогим наследством в нашей жизни.
Я смотрела на брата и думала: а ведь мама была гениальной женщиной. Она лишила нас иллюзий, денег и гордыни, но вернула нам семью.
А вы бы смогли простить родственника, если бы оказались заперты с ним на три месяца, или старые обиды оказались бы сильнее?