Дом достался мне по документам в пятницу, в четыре часа дня, когда нотариус Светлана Борисовна закрыла папку и сказала: «Распишитесь вот здесь». Я расписалась. Артём сидел по другую сторону стола и смотрел в окно — туда, где на парковке стояла его новая машина, серебристая, купленная уже после того, как мы подали заявление о разводе.
Он не смотрел на меня. Он вообще перестал на меня смотреть примерно полгода назад.
Нотариус протянула мне ключ — один, на кольце с потёртым брелоком в виде котёнка. Брелок был мой, я купила его ещё в студенческие годы. Значит, ключ был от нашего первого дома, того, что папа помог нам купить, когда мы только поженились. Потом Артём сказал, что там сыро и неудобно, что надо переехать, что он нашёл квартиру получше. Квартиру он оформил на себя.
А дом у леса, где сыро и неудобно, отошёл мне.
— Всё? — спросила я.
— Всё, — сказал Артём.
Светлана Борисовна сделала вид, что очень занята своими бумагами.
Я взяла ключ, сумку и вышла на улицу. Май был тёплый, пах черёмухой и выхлопными газами. Я дошла до остановки, села на лавочку и достала телефон. Хотела позвонить маме, но вспомнила, что мама умерла три года назад. Хотела позвонить подруге Инне, но Инна сейчас была на работе. Хотела позвонить папе — и позвонила папе.
— Ну как? — спросил он с первых же секунд.
— Всё подписали.
— И что тебе?
— Дом. Тот, первый.
Пауза. Я слышала, как папа дышит.
— Он тебе дал дом у леса?
— Да.
— А бизнес?
— Бизнес себе.
Ещё одна пауза, длинная.
— Нина, — сказал папа наконец.
— Пап, я знаю.
— Нина, этот бизнес я ему не давал. Я его тебе давал. Ты его вела три года, пока Артём разъезжал по своим командировкам.
— Я знаю, пап.
— Значит, он теперь забирает то, что ты строила, и отдаёт тебе халупу на краю леса?
Я посмотрела на брелок-котёнок.
— Там не так плохо, — сказала я. — Там черёмуха росла под окном.
Папа помолчал.
— Там ещё много чего было, — сказал он странным голосом. И замолчал опять.
— Что ты имеешь в виду?
— Приедь, — сказал папа. — Просто приедь туда и посмотри. Под кухонным полом посмотри. Там доска должна быть — третья от печки, с зарубкой. Я тебе потом объясню.
— Пап, ты меня пугаешь.
— Не пугаю. Просто поезжай. И позвони мне потом.
Он повесил трубку.
* * *
До деревни Кузьминки ехать от города час двадцать на автобусе и потом пятнадцать минут пешком. Я знала дорогу — мы приезжали сюда в первые два года после свадьбы, пока Артёму не надоело. Ему быстро надоедали вещи, которые требовали терпения: загородный дом, огород, я.
Автобус трясся на ухабах. Рядом сидела пожилая женщина с авоськой, в которой лежала курица в пакете и пучок зелёного лука. Женщина посмотрела на меня и сказала:
— Вы плакали?
— Нет, — удивилась я.
— Просто вид такой. Как будто собираетесь.
Я отвернулась к окну. За стеклом тянулись поля, потом пошёл лес — сосны, потом берёзы, потом снова сосны. Солнце уже клонилось к горизонту, и длинные тени ложились поперёк дороги.
Я вышла на своей остановке. Женщина с курицей не вышла — поехала дальше.
Дорога к дому шла через небольшой луг, потом вдоль канавы, потом через деревянный мостик над ручьём. Ручей был тот же — мелкий, прозрачный, с глинистым дном. Я помнила, как в первое наше лето здесь мы с Артёмом ловили в нём раков. Раков не поймали, зато промочили ноги и хохотали так, что спугнули цапель.
Это было давно.
Дом стоял на краю деревни, там, где огороды переходили в лес. Небольшой, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, а теперь скорее в серо-зелёный. Наличники резные, почерневшие от времени. Под левым окном рос куст черёмухи — уже отцвёл, только листья качались на вечернем ветру.
Я стояла перед калиткой с ключом в руке.
Дом молчал.
Я открыла замок — ключ повернулся туго, потом щёлкнул — и вошла в сени.
В сенях пахло деревом и затхлостью. На крючке висел старый клеёнчатый фартук — не мой и не Артёмов, значит, чей-то из прежних. Я открыла дверь в кухню.
Кухня была маленькая: стол, две табуретки, деревянный буфет с мутными стёклами. Русская печка занимала почти треть комнаты. Пол деревянный, широкие плахи, потемневшие от времени.
Я прошла к печке и начала считать доски.
Первая. Вторая. Третья.
Третья доска от печки была чуть светлее остальных. Я присела на корточки и провела рукой. Зарубка — маленькая, неровная, как будто ножом. Я поддела доску пальцами. Она не поддавалась. Я встала, поискала глазами что-нибудь подходящее, нашла в сенях старую монтировку — лежала за дверью, как будто ждала.
Поддела доску. Та скрипнула и пошла вверх.
Под ней была земля. И в земле — жестяная коробка из-под чая. Такие раньше делали с видами Петербурга на крышке. Коробка была перемотана изолентой, но изолента задубела и кое-где отходила.
Я взяла её в руки. Тяжёлая.
Позвонила папе.
— Нашла?
— Нашла. Пап, что это?
— Открой.
— Сначала скажи, что внутри.
— Нина, просто открой.
Я оторвала изоленту, открыла крышку.
Внутри были деньги. Много денег. Перевязанные резинками пачки — старые купюры, некоторые совсем ветхие, и новые тоже. Сверху лежал лист бумаги, сложенный вчетверо.
— Папа, — сказала я.
— Открой бумагу.
Я развернула. Там было написано от руки, маминым почерком: «Нине. На чёрный день».
Я молчала долго. Папа тоже молчал.
— Сколько здесь? — спросила я наконец.
— Я точно не знаю. Мама собирала давно. Говорила, что про запас. Знаешь, как старое поколение — не верили банкам. Я про эту коробку знал, но не думал... — он остановился. — Она хотела сказать тебе сама. Не успела.
Я сидела на полу кухни, в старом доме на краю леса, и держала жестяную коробку с маминым почерком.
— Почему ты не сказал раньше?
— Потому что тогда был Артём. А я ему не доверял.
— Пап.
— Нина. Я молчал три года, пока ты была замужем. Потому что это деньги мамины, они твои, и я не хотел, чтобы он знал. Прости.
Я не нашлась, что ответить.
— Посчитай, — сказал папа. — И позвони мне.
* * *
Деньги я считала долго, за столом, при свете фонарика с телефона — лампочку в кухне надо было менять. Насчитала чуть больше восьмисот тысяч рублей. Старые и новые купюры вперемешку. Мама собирала всю жизнь — откладывала с пенсии, с продажи овощей с огорода, с каких-то своих заначек, о которых я и не знала.
Восемьсот тысяч рублей в жестяной коробке из-под чая.
Я позвонила папе.
— Восемьсот с чем-то.
Он долго молчал.
— Значит, добавляла ещё, — сказал он наконец. — Я думал, тысяч четыреста, не больше.
— Пап, она откуда брала?
— Нина, мама умела копить. Это я тратил — она копила. Так всегда было.
Я смотрела на коробку.
— Что мне с этим делать?
— Жить, — сказал папа просто. — Ты теперь одна. У тебя дом. У тебя деньги. Придумаешь.
— Дом разваливается.
— Дом крепкий. Мы его с твоим дедом строили, я тебе говорил. Там фундамент бетонный, стены из листвяка. Это не разваливается. Сыро там, это да — печку надо топить. Покрасить снаружи, в сенях пол подправить. Но дом хороший.
— Артём говорил, что он никуда не годится.
— Артём говорил много чего, что не соответствовало действительности, — сказал папа сухо. — Ты сейчас там ночуешь?
— Не знаю. Я не взяла ничего с собой.
— Оставайся. Там должны быть одеяла в сундуке, в горнице. И печку затопи — спички в буфете, в правом ящике. Береста под навесом, дрова тоже.
— Ты был там недавно?
— Осенью приезжал. Посмотреть.
Я не спросила зачем. Поняла и так.
— Хорошо, — сказала я. — Останусь.
— Ты как?
— Нормально.
— Нина.
— Пап, я правда нормально. Просто... — я посмотрела на мамин почерк. — Просто неожиданно.
— Она любила тебя, — сказал папа. — Очень. Просто не всегда умела говорить. У них в семье не принято было.
— Я знаю.
— Ну и ты знаешь теперь.
Мы помолчали.
— Я приеду в субботу, — сказал папа. — Посмотрю, что там надо сделать. Ты не против?
— Буду рада.
— Спокойной ночи, дочка.
— Спокойной ночи, пап.
* * *
Печку я растопила с третьей попытки. Береста занялась хорошо, а вот дрова сначала дымили и никак не хотели гореть — пришлось повозиться с заслонкой. Потом всё-таки занялось, и по кухне пошло тепло, сначала слабое, потом настоящее, основательное тепло старой печи.
Я нашла одеяла в сундуке — два, тяжёлых, ватных, пахнущих лавандой. Мама клала лаванду везде. Нашла в буфете крупу и банку тушёнки, сварила незатейливую кашу, поела за столом одна, при свете фонарика.
За окном темнело. Лес за огородом превратился в чёрную стену. Было тихо — так тихо, как в городе никогда не бывает. Только печка потрескивала да ветер иногда трогал черёмуховый куст.
Я подумала об Артёме.
Не с горечью даже — просто подумала. Семь лет. Мы познакомились на дне рождения у общих друзей, он привёз торт и оказался весёлым, Артём умел быть весёлым, когда хотел. Первые три года были хорошими. Потом папа предложил помочь открыть небольшой бизнес — небольшое производство, полуфабрикаты, папа знал людей, знал рынок. Артём загорелся идеей. Я работала бухгалтером, вела документы, искала поставщиков. Артём ездил на встречи и переговоры — это у него хорошо получалось, он умел нравиться людям.
А потом ему стала нравиться одна конкретная женщина из числа партнёров. Её звали Марина Сергеевна, ей было тридцать два года, у неё были длинные ноги и своя доля в оптовой компании.
Я узнала не сразу. Когда узнала — он не отрицал. Сказал, что давно уже всё не то и он не виноват, что так вышло.
Суд по разделу имущества длился четыре месяца. Юрист мне сказал честно: бизнес на него оформлен, доказать вклад крайне сложно, если только у вас нет документов. Документов не было. Я велась записи, но всё было устно, по-семейному.
В итоге — дом у леса и моральное удовлетворение в виде того, что я не плакала в зале суда ни разу.
Теперь я сидела в этом доме у леса и грела руки о кружку с чаем — чай нашёлся на дне буфета, немного выдохшийся, но всё равно чай. И под полом у меня лежала жестяная коробка из-под петербургского чая с маминым почерком.
Я не знала, что думать. Поэтому просто смотрела на огонь через приоткрытую дверцу печки.
* * *
Папа приехал в субботу с утра, на автобусе, как я. Принёс инструменты в рюкзаке и большой пакет с едой.
— Ну, — сказал он, войдя в кухню и осматриваясь. — Как ты тут?
— Нормально. Я уже две ночи здесь.
— Почему не домой поехала?
Я пожала плечами. Я и сама точно не знала. Наверное, потому что дома — то есть в квартире, где я снимала комнату, пока шёл развод, — было слишком людно: хозяйка и её взрослая дочь, которая приходила каждый день. А здесь было тихо.
Папа снял куртку, повесил на крючок, обошёл дом. Я шла за ним. Он смотрел на стены, трогал венцы, заглядывал в подпол, щупал полы.
— Нормально, — сказал он наконец. — Артём был неправ, дом хороший. Надо пол в сенях подправить — одна половица прогнила. И крышу посмотреть, но это не срочно. В целом — жить можно.
— Я думала об этом, — сказала я осторожно.
— Жить здесь?
— Да.
Папа посмотрел на меня.
— Насовсем?
— Ну, попробовать. Я могу работать удалённо — у меня же бухгалтерия, часть клиентов своих, не через фирму. Интернет сюда провести можно?
— Можно. Тут у Зинаиды Петровны, соседки через два дома, есть. Значит, провести можно.
— Вот. И огород. И тихо.
Папа помолчал, потом сел на табуретку.
— Ты уверена?
— Нет. Но хочу попробовать.
— Деньги ты пересчитала?
— Да. Восемьсот двенадцать тысяч.
— На ремонт хватит и ещё останется.
— Я знаю.
Папа посмотрел на коробку — она стояла на буфете, я убрала деньги обратно.
— Она бы радовалась, что ты здесь, — сказал он тихо. — Мама любила этот дом. Её дед его строил, потом родители наши здесь жили. Потом нам достался. Мы тут молодыми были.
— Я не знала, что он такой... семейный.
— А как же. Вон, погляди на буфет — видишь, на боковой стенке? Там мама в семь лет нацарапала своё имя. «Лена». Мы как переехали сюда с городской квартиры, она нашла и обрадовалась.
Я подошла к буфету. На боковой стенке, внизу, там где уже почти не видно — две кривые буквы и ещё какие-то царапины.
— Л и что-то, — сказала я.
— Лена, — кивнул папа. — Её рука.
Я провела пальцем по деревянной стенке.
— Ладно, — сказал папа, поднимаясь. — Давай с полом начнём. У меня доска есть, я захватил. Показывай, где плохая половица.
* * *
Весь день мы работали. Папа менял половицу в сенях, я прибиралась, мыла окна — стёкла были мутные от пыли и влаги. Потом папа нашёл на чердаке банку старой краски — зелёной, засохшей сверху, но внутри ещё живой — и покрасил наличники. Я смотрела, как его старые руки равномерно водят кистью.
В четыре часа мы обедали за кухонным столом. Папа привёз котлеты, и картошка нашлась в сенях — прошлогодняя, но ещё вполне.
— Пап, — сказала я. — А ты знал, что мама столько откладывала?
— Знал. Не знал сколько. Она мне не говорила — боялась, что потрачу. — Он усмехнулся. — Правильно боялась. Я к деньгам относился легко. А она умела держать.
— Это был страх? Из-за старых времён?
— И страх тоже. И просто — характер. Она была такая: если решила, то молча и до конца. Замуж за меня вышла — тоже молча решила и до конца.
— Вы же пятьдесят лет прожили.
— Пятьдесят два, — поправил папа. — До конца.
Я смотрела на него. Он ел котлету и смотрел в окно, туда, где лес за огородом стоял в майской зелени.
— Не скучаешь?
— Каждый день, — сказал он просто. — Каждый день скучаю. Но это нормально. Это так и должно быть.
Мы помолчали.
— Она тебя очень любила, — повторил он. — Просто не умела. Знаешь, как бывает — человек любит, а слова подбирать не умеет. Вот и копила. Это её способ был.
— Я понимаю, — сказала я. — Я теперь понимаю.
— Ну и хорошо, — сказал папа. — Ешь котлету, остынет.
* * *
Он уехал вечерним автобусом. Я вышла его проводить до мостика через ручей.
— Приеду через две недели, — сказал он. — Крышу посмотреть. Один не потяну, нужны руки.
— Возьми Колю, — сказала я — Коля был папиным соседом, они дружили лет тридцать.
— Возьму. Ты только скажи, если что надо привезти.
— Скажу.
Он обнял меня — крепко, по-стариковски неловко. Я вспомнила, что в детстве он обнимал точно так же и это казалось мне самым надёжным местом на свете.
— Ты справишься, — сказал он в моё плечо.
— Знаю.
— Мама знала тоже. Поэтому и оставила здесь.
Он отпустил меня, поправил рюкзак и пошёл по дороге. Я смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Ручей журчал. Лягушка где-то квакнула и замолчала.
Я повернулась и пошла обратно к дому.
* * *
Прошло три недели.
Я завела привычку вставать рано — в деревне не получалось спать долго, птицы начинали в четыре утра, и в этом была своя прелесть. Я топила печку, варила кашу или яичницу, садилась за ноутбук — интернет к тому времени уже провели, кабель тянули от Зинаиды Петровны через огород — и работала до полудня. Клиенты никуда не делись: три небольших фирмы, которые я вела самостоятельно ещё с тех пор, как ушла с основной работы. Этого хватало.
После полудня я выходила в огород. Огород зарос — два года без хозяина, — но земля была хорошая, тёмная, чернозёмная. Я перекопала три грядки, посадила лук и морковь, нашла в сарае старые клубни картошки, посадила и их.
Соседи приходили посмотреть. Зинаида Петровна — маленькая, быстрая, с острыми глазами — принесла рассаду помидоров.
— Вы городская? — спросила она.
— Да.
— Надолго?
— Посмотрим.
— Понятно, — сказала она таким тоном, как будто понятно было ровно противоположное. — Ну, если что надо — заходите. Я через два дома.
Она ушла. Рассаду оставила.
Я посадила помидоры.
В середине второй недели позвонила Инна. Мы дружили со школы, она знала про Артёма всё с самого начала.
— Ты где вообще? — спросила Инна. — Я к тебе на квартиру приехала, тётка говорит — съехала.
— Я в деревне.
— Где?
— В Кузьминках. Мне дом достался при разводе. Я здесь живу.
Долгая пауза.
— Нин, ты серьёзно?
— Вполне.
— И как там?
— Хорошо. Тихо. Лес рядом.
— Боже. Ты всегда была странная, — сказала Инна, но без осуждения, с теплотой. — Я приеду?
— Приедь.
— В выходные?
— Жду.
Инна приехала в субботу с сумкой, полной продуктов, и провела двое суток. Спала на раскладушке в горнице, ела за кухонным столом, ходила со мной в лес за первыми грибами — нашли несколько сыроежек и молоденький белый.
— Слушай, — сказала она в воскресенье вечером, сидя у открытой печки с кружкой. — Это правда хорошо. Я понимаю теперь.
— Я тоже не сразу поняла.
— И что дальше? Вот так и будешь жить?
— Не знаю. Наверное. Буду смотреть.
— А с деньгами как?
Я рассказала ей про коробку. Инна слушала молча, только иногда поднимала брови.
— Мама твоя, — сказала она, когда я закончила. — Вот мама твоя была человек.
— Да.
— И Артём так и не знает?
— Не знает. Откуда.
— Хорошо, — сказала Инна с удовлетворением. — Правильно.
Она уехала утренним автобусом. На прощание сказала:
— Ты позвони, если одиноко будет.
— Позвоню.
Но одиноко почти не было. Удивительно — было тихо, но не одиноко.
* * *
В июне позвонил Артём.
Я увидела его имя на экране и несколько секунд смотрела. Потом взяла трубку.
— Да.
— Привет. — Голос у него был такой, как будто ничего не произошло. Он всегда умел так. — Как ты?
— Нормально.
— Слышал, ты в деревню уехала.
— Слышал от кого?
— Инна сказала Максиму, Максим мне.
— Понятно.
Пауза.
— Слушай, — сказал он. — Я звоню потому что... там, в доме, должны быть кое-какие мои вещи ещё. Удочки и ещё что-то. Я могу приехать забрать?
Я смотрела в окно. На огород, на помидорную рассаду, уже укоренившуюся и поднявшуюся.
— Удочки в сарае, — сказала я. — Я их видела. Приедь и забери, ключ я под крыльцом оставлю.
— Ты сама там не будешь?
— Нет.
Пауза.
— Нина.
— Что?
— Ты... нормально там?
— Я же сказала — нормально.
— Я просто...
— Артём, — сказала я. — Удочки в сарае. Ключ под крыльцом. Больше мне сказать нечего.
Я повесила трубку.
Он приехал во вторник — я специально в этот день поехала к папе в город. Когда вернулась, ключ лежал на крыльце, удочек в сарае не было. Больше он не звонил.
* * *
К осени дом стал другим.
Мы с папой покрасили фасад — он настоял на зелёном, «как было», и это оказалось правильным решением. Новые наличники — резные, папа нашёл мастера в соседней деревне, недорого. Пол в сенях как новый. На чердаке папа с Колей проверили стропила, нашли пару слабых мест и укрепили.
Я посадила цветы под окнами — флоксы и ноготки, простые, неприхотливые. Черёмуховый куст подрезала, он пообещал быть пышным на следующий год.
Зинаида Петровна приходила всё чаще. Она оказалась интересной женщиной — тридцать лет проработала учительницей географии, знала про всё на свете и мнение имела по любому вопросу, но никогда не навязывала. Мы пили чай и разговаривали. Иногда она приносила свою варенью — из крыжовника, из смородины. Я научила её варить варенье из черноплодной рябины — мамин рецепт, с апельсиновой цедрой.
— Вкусно, — сказала Зинаида Петровна. — Надо было раньше знать.
— Рецепту лет сорок, наверное.
— Откуда?
— Мамин.
Она покивала понимающе и больше не спрашивала.
Деньги я положила в банк. Не все — часть оставила наличными, на всякий случай. Папа усмехнулся, когда я ему сказала.
— Мамина школа, — сказал он.
— Наверное.
Бизнес у Артёма, как я слышала через общих знакомых, шёл неплохо. Марина Сергеевна оказалась хваткой деловой женщиной, и вместе они, говорят, расширялись. Флаг им в руки.
Меня это не задевало так, как я ожидала. Наверное, потому что злость ушла раньше, чем я думала. А может, потому что слишком много дела было — огород, дом, клиенты, Зинаида Петровна с крыжовниковым вареньем.
* * *
В октябре я поехала на мамину могилу.
Папа поехал со мной. Мы привезли хризантемы — белые, мама любила белые. Убрали листья, поправили оградку.
Я стояла и смотрела на фотографию. Мама была снята лет в пятьдесят — ещё молодая, улыбается, чуть прищурилась от солнца. Такой я её и помнила лучше всего.
— Я живу в доме, мама, — сказала я тихо. — В нашем доме. Там сейчас хорошо.
Папа стоял рядом и молчал.
— Коробку нашла, — сказала я. — Спасибо.
Ветер тронул хризантемы.
— Ты умела молчать, — сказала я. — Это я теперь понимаю. Ты умела молчать и делать. Я буду учиться.
На обратной дороге папа сказал:
— Она бы тебя сейчас видела — порадовалась бы.
— Думаешь?
— Знаю.
* * *
Зима пришла рано — в ноябре уже лёг снег. Деревня под снегом была другой, тихой ещё больше, почти звенящей тишиной.
Я топила печку, работала, читала. Зинаида Петровна научила меня вязать — я вязала плохо, но всё лучше. По вечерам иногда приходила к ней, и мы смотрели старые советские фильмы по её маленькому телевизору.
Инна приезжала раз в месяц и каждый раз говорила, что понимает всё больше. Папа приезжал с Колей — они затеяли в сарае какой-то проект, который ни к чему конкретному не вёл, но обоим явно нравился.
Я думала иногда: а что дальше? Год пройдёт, два. Что дальше?
Но ответа не было, и постепенно я перестала требовать его от себя. Дальше — посмотрим. Сейчас — вот это: снег за окном, печка, кружка с чаем, мамин буфет с кривыми буквами «Ле» на боку.
Сейчас — это и есть жизнь.
* * *
В январе позвонила клиентка — небольшая фирма по производству мебели из Воронежа, они работали со мной уже два года.
— Нина Сергеевна, вы не хотели бы расширить сотрудничество? У нас открывается ещё одно юридическое лицо, нужна полноценная бухгалтерия.
— Расскажите подробнее, — сказала я.
Мы говорили час. В итоге я согласилась. Это было больше денег и больше работы, но всё ещё удалённо. Я могла справиться.
Папа, когда я ему рассказала, кивнул.
— Мама тоже так умела, — сказал он. — Сидит тихо, а дела делает.
Я засмеялась — впервые, кажется, по-настоящему, с тех пор как всё началось.
— Я не такая тихая.
— Нет, — согласился он. — Но делаешь. Это главное.
* * *
Весной черёмуха под окном расцвела так, что к дому было не подойти без этого запаха — резкого, сладкого, немного головокружительного. Я открыла окно и стояла, опираясь на подоконник, и дышала.
Огород ждал. Уже потеплело достаточно, чтобы начинать.
Я надела резиновые сапоги, взяла лопату и вышла.
Земля поддавалась хорошо — рыхлая после снега, тёмная, живая. Я копала и думала ни о чём. Птицы шумели в лесу. Где-то далеко лаяла собака.
Жестяная коробка из-под чая стояла у меня дома на полке — я переставила её туда, в горницу, рядом с несколькими маминым фотографиями, которые привезла из города. Деньги из неё давно в банке, но коробку я оставила. Крышка с видами Петербурга, чуть помятая. Внутри — только мамина записка. «Нине. На чёрный день».
Чёрного дня не случилось.
Или случился — и прошёл.
Я воткнула лопату в землю и посмотрела на дом. Свежая зелёная краска, белые наличники, черёмуха у окна.
Артём думал, что оставил мне ничего. Халупу на краю леса.
Он не знал, что под полом.
Он не знал, что у этого дома дедовский фундамент и мамина любовь в жестяной коробке.
Он не знал, что некоторые вещи дороже бизнеса.
И это, пожалуй, его проблема — а не моя.
Я взяла лопату и продолжила копать.