Апрель 2014 года. Солнце уже вовсю давило на лед, но ночами еще покусывал морозец. Эта история случилась почти за год до той самой поездки на реку Кедва.
Каждую весну, вот уже несколько лет, друзья отправлялись на рыбалку в избушку на реке Ухте. Апрель для них был временем ритуала: снегоход, рюкзаки, запах бензина и первые проталины. Не стал исключением и этот год.
Собрали всё по списку: продукты на пять дней, канистры с бензином, зимние удочки, коробку с наживкой (мотыль и черви), бензопила — мало ли что. Болотные сапоги тоже прихватили, хотя на реке еще стоял лед. Но тайга есть тайга. Ручей, который сегодня кажется замерзшим, завтра может проснуться. А ручьев на маршруте было несколько. И каждый — как лотерея.
— Ну что, Саня, поехали? — Антон хлопнул друга по плечу. — А то хариус заждался.
— Поехали, — коротко бросил Александр, привыкший делать, а не говорить.
Выдвинулись в дорогу с утра, часов в восемь. Солнце висело низко, но уже припекало по-весеннему. Путь был знаком до последней кочки. Первую половину дороги одолели без единой проблемы. Гусеница снегохода ровно ложилась на накатанную буранку.
Где-то на середине маршрута их встретил первый серьезный ручеек — всего два метра в ширину, но коварный. Он уже полностью открылся ото льда, чернел быстрой водой между двух глинистых берегов. Но и тут люди уже всё продумали: через ручей был переброшен мостик из старых кустов и двух молодых березок. Не мост, конечно, а так — намёк на переправу. Но снегоход проходил без проблем.
— Хорошо, мужики постарались, — кивнул Антон, показывая на мостик.
Через четыре километра — ещё один ручей. Поменьше, замерзающий только в лютые морозы, но сейчас уже бурлящий. Через него тоже кто-то соорудил маленький мост. Проехали.
— А вот это уже серьезнее, — сказал Саня, когда через пятнадцать километров они уперлись в речку Лойм.
Средняя ширина Лойма — метров десять. Но в месте переправы она расползалась до двадцати. Чуть выше по течению виднелась старая зимняя переправа лесовиков — когда-то здесь возили лес. Лед стоял ровный и крепкий.
Переехали речку без приключений. Дальше пошла дорога, заросшая молодыми кустами. Березняк так и норовил хлестнуть по лицу, ветки скребли по капоту снегохода. Через час такой езды показалась избушка.
Зимовье стояло на высоком берегу, сложенное из крупного леса, с маленьким окошком и трубой, из которой ещё зимой вылетал последний дымок. Внутри пахло сушеными травами, старым деревом и какой-то особой, таёжной тишиной. Ребята прибыли немного после полудня.
Рыбалка в этих местах — дело не для слабаков. Хариус, единственная рыба, которая брала в это время, не дарил себя просто так. За день приходилось бурить по сто, а то и по полтораста лунок. Ногами — по десять километров. Снегоход мерил реку вдоль и поперек, от одной перспективной ямы до другой.
Зачастую на льду проводили по десять-двенадцать часов. Обеда, как такового, не было — только перекус на скорую руку: бутерброд, глоток чая из термоса, и снова бур, снова блесна. Иногда, если сил уже совсем не оставалось, ехали в избу, чтобы нормально поесть.
Но вечер — вот что было самым приятным.
Уставшие до онемения в ногах, промокшие неизвестно где (лёд в апреле коварен, он не держит, он только делает вид), рыбаки возвращались в избушку. И начиналась магия.
Сначала — печь. Дрова летели в топку одно за другим. Дрова начинали потрескивать, тепло растекалось по углам, растопляя застывшую усталость. Потом — подвоз воды: снегоходом к проруби, вёдрами в избу. Потом — готовка ужина и чистка того немногочисленного хариуса, что удалось обмануть за день.
Главным блюдом, их ритуалом, был свежий хариус. Антон чистил рыбу, Санек разогревал сковороду с маслом. Рыбу обваливали в муке — но если была манка, то в манке. Она давала ту самую хрустящую корочку, золотую и невесомую, под которой таяло белое, слегка сладковатое мясо.
И конечно по 100 - 120 миллилитров крепкого на брата. Не больше, не меньше. Достаточно, чтобы разговор стал душевным, а усталость перестала быть врагом. Вечерние разговоры в избушке — отдельный жанр таёжной литературы. О работе, о жизни, о женщинах, о том, почему в прошлом году хариус был крупнее, а в этом — мельче, но упрямее. Разговоры плавно перетекали в сон. И так — несколько дней.
За эти дни случилось всё: и солнце, и дожди, и даже снег. Однажды воздух прогрелся до плюс двенадцати. Лёд на реке потемнел, стал рыхлым, зазвенел, как плохое стекло. Вода в ручьях прибывала на глазах.
Пора было возвращаться.
В последний день решили рыбачить только до обеда. Хариус брал вяло, будто чувствовал, что гости собираются уходить. Несколько небольших рыбин отправились в рюкзак.
Пообедали остатками вчерашней ухи. Потом сборы. В зимовье навели порядок: подмели пол, сложили дрова в угол для тех, кто приедет после них. Хорошая таёжное правило: уходя, оставь избу лучше, чем она была.
Загрузили и увязали вещи в санях. Залили термос свежим чаем. Продукты, которые могли храниться долго — консервы, крупы, соль — оставили в специальном ящике чтобы мыши не залезли. А вот скоропортящееся забрали с собой: пять яиц, один огурец, маленький кусок сыра, два куска хлеба да полбутылки крепкого.
— Заначка, — улыбнулся Антон, пряча бутылку в рюкзак.
Выдвинулись около четырёх часов дня. Морозов не было, наста тоже, снегоход рыскал, местами валился на бок, но это была привычная весенняя качка.
Первый ручей, проехали без проблем, лед на ручье стоял, но по льду текла вода. Это был первый звоночек. А когда подъехали к Лойме, оба присвистнули.
Река изменилась до неузнаваемости. Вода поднялась больше чем на метр — а может, и на полтора. Посредине шла трещина, лёд вздыбился, торчал из-под воды, как крыша дома. У берегов лед уходил под воду, воды на льду по пояс.
Постояли, помолчали.
— Ну что, — сказал наконец Антон, — я иду.
— Погоди, — остановил его Саня. — Давай без геройства.
Решили так: Антон берёт мачете, переходит реку вброд. Обуваться в болотные сапоги смысла нет — сапоги до паха, а воды по пояс. Так что просто снял куртку, взял мачете и шагнул в воду.
— О-о-о-о, — выдохнул он сквозь зубы. Вода оказалась не просто холодной — она была ледяной. Словно тысячи игл впились в ноги. Но отступать некуда.
Он перешёл реку, рубя кусты на том берегу и перестилая ямы. Делалось это для того, чтобы у снегохода была точка опоры. Если просто попытаться перескочить на льдину — можно рухнуть в трещину. И тогда с тоской и печалью смотреть, как техника уходит под воду, а сам ночуешь под ёлкой.
Саня в это время на том берегу делал то же самое. Через час работы, съезд и выезд были застелены кустами
Саня разогнал снегоход, прыгнул с берега на воду, потом на лёд, потом снова на воду — и под дикие крики Антона, снимавшего всё на телефон, вылетел на противоположный берег.
— Ну вот мы и дома! — заорал Антон, когда Саня заглушил двигатель. — Есть!
Перевели дух. Выпили чаю из термоса. Чай был уже холодным, но шёл как бальзам. Время — около семи вечера. До дома оставалось 55 километров. Солнце низко висело над горизонтом, отбрасывая длинные, посеревшие тени.
Проехали пятнадцать километров. Пересекли ручей с мостиком, воды добавилось также, но мостик был не глубоко под водой, да течение сильное. Проехали. За ним, через два километра, начиналось Чёртово болото.
Местные называли его так за характер. В длину — километра четыре, в ширину — около километра. И эту ширину предстояло пересечь. Болото дышало влагой, мох набух водой, между кочками чернели провалы.
На краю болота, у самой дороги, стоял старый балок лесников. Какой-то охотник приглядывал за ним — внутри имелась маленькая печь-буржуйка, нары, старые матрасы с подушками (воняли мышами, но это не страшно), кое-какая посуда. Балок был из тех, что называют «спасательным кругом».
Ребята огляделись, переглянулись и полезли через болото. Проехали без особых нареканий — да, местами вода хлестала по подножкам, но гусеница цеплялась за дно. Чёртово болото выпустило их нехотя, со скрипом.
Начались сумерки. Минут через пять после болота — последний ручей. Тот самый, первый на пути туда. Шириной два метра.
Сейчас он превратился в монстра.
Вода поднялась больше чем на метр. Маленький, мирный ручей раскинулся на шестьдесят-семьдесят метров. След снегохода в народе "буранка", плавно уходил под воду.
Санек надел бродни — высокие, до паха. Пошёл по буранке, осторожно щупая дно. Не дойдя русла метров десять, бродней уже не хватало.
— Глубоко, — коротко бросил он, возвращаясь.
Темнело. Солнце ушло, и сразу навалился холод.
— Что делать? — спросил Антон.
— Возвращаемся в балок, — ответил Санек. — Но сначала — сделаем рельсы но наоборот.
Идея была простая, как всё гениальное: натаскать с болота сухих сосенок и берёзок. Сушины, которым уже не расти. Уложить их как рельсы, поперёк ручья, сннизу, а сверху бревнышки поперек, как шпалы. А утром, если подморозит, разогнаться и проскочить по ним на скорости.
Притащили за несколько ходок десятков двадцать стволов. Берёзки лёгкие, сосенки потяжелее. Стали укладывать. Сначала Антон заходил в ледяную воду по пояс, подтаскивал бревно, клал его поперёк течения. Санек подавал стволы с берега. Через двадцать минут Антон побелел — не от страха, от холода.
— Давай меняйся, — сказал Саня.
Поменялись. И снова — вода по пояс, руки тряслись от тяжести бревен, ноги от холода. Но бревно за бревном, "рельсы" были готовы и через час на все шестьдесят метров лежала шаткая, но всё же дорога. Течения почти не было вода стояла, почти не двигаясь. Иначе их труд смыло бы за минуту.
Оставили санки у ручья. Тяжелые, нагруженные, они стояли на берегу как памятник их надежде. Сами сели на снегоход и поехали обратно в балок, что стоял на краю болота.
В балке сразу — к печи. Дрова нашлись под нарами. Затопили печь. Железо зашипело, заплакало сконденсированной влагой. Сковородка нашлась — старая, чёрная, но живая. Поставили разогреваться.
Достали остатки — те самые: три яйца (решили, два оставим на завтра), огурец, сыр, хлеб.
— Трёх хватит? — спросил Антон.
— В самый раз, — ответил Санек.
Пожарили яйца. Сверху положили кусочек сыра, он расплавился, потёк по желтку золотыми подтёками. Порезали огурец тонкими кружками, посолили крупной солью. Достали хлеб — уже чуть чёрствый, но с душой. И — разлили крепкое по кружкам. Те пол бутылки, что были заначкой.
— Ну, за то, чтобы выбраться, — сказал Антон.
— За переправу, — поправил Санек.
Выпили. Выдохнули. Потеплело сразу — и от печи, и от алкоголя. Но не обманывались: без этих ста граммов утром они проснулись бы с температурой. А тут — ничего, нормально.
Ели молча, смакуя каждый кусочек. Потом закурили на улице под звездным небом. Холодало. В балке стало совсем тепло, вещи начали сохнуть, парок поднимался от штанов и носков.
— Сань, — сказал вдруг Антон, — рано я сказал, что мы дома. Помнишь, на Лойме — «ну вот мы и дома»? Получилось, накаркал.
— Кто ж знал, — ответил Санек, пряча улыбку. — Этот ручей никогда так не разливался. Никто и подумать не мог. Что имеем — то имеем. Завтра разберёмся.
Часов в десять — уснули.
Проснулись в шесть утра. В балке было тепло, но чувствовалось, что снаружи — мороз. Антон толкнул Саню:
— Выходи, глянь.
Вышли и обрадовались. Стояло солнечное, морозное утро. Воздух звенел. Температура упала градусов до минус пяти-семи. А это значило одно: ручей мог замерзнуть. Хотя бы чуть-чуть, хотя бы тонкой коркой.
Подошли к краю болота и замерли. Метрах в ста пятидесяти от балка, прямо на прогалине, токовали тетерева. Десять — двенадцать птиц. Чёрные, с красными бровями, они ходили по кругу, распустив хвосты, бормотали, чуфыкали, взлетали и снова падали. Это было первое в жизни живое токовище, которое Антон и Санек видели так близко.
— Не надо им мешать, — шёпотом сказал Антон.
— И не собирался, — ответил Санек.
Пошли в балок. Пожарили два оставшихся яйца. Нашли один пакетик чая — заварка какая-то серая, но кипяток сделал своё дело. Попили чай. Быстро собрались. Выдвинулись к ручью, болото замерзло проехали на отлично.
Ручей покрылся льдом. Не толстым сантиметр, от силы два. Но это был лёд. И наши бревнышки берёзки-рельсы скрепились с ним в единое целое. Теперь они не плавали, а лежали монолитно.
Саня — на снегоход. Антон остался с санями. Саня разогнался метров с пятидесяти, вылетел на лёд, проскочил по брёвнам всю эту шестидесятиметровую водную гладь и выехал на тот берег, но лед проломал.
— Давай! — крикнул Антон.
Антон же нашел место в лесу, где ручей был уже метров семь. По насту и льдуон перешёл ручей с санями на буксире. Вышел к Сане. Пристегнул сани к снегоходу.
— Всё, — сказал Антон. — Дальше — до дома без приключений.
И правда: дальше препятствий не встретилось. Добрались спокойно, к обеду были уже в тепле.
Подписывайтесь, ставьте палец вверх, комментируйте. Пишите ваши истории.