Коробка с надписью «кухня» стояла у двери третий день, и Найда обходила её стороной, будто та пахла чем-то незнакомым. Лена заметила это раньше, чем поняла, что муж уже всё решил без неё.
Скотч скрипел в руках неровно. Лена вела ленту по шву, прижимала ладонью, и пальцы оставались липкими. Найда сидела в углу прихожей, на коврике, который завтра тоже надо будет свернуть. Голову собака держала ровно, но взгляд шёл мимо коробки. Будто та была не из их дома.
– Найда, ну ты чего, – сказала Лена.
Собака подняла глаза и тут же отвела. Цокот когтей по ламинату послышался, когда она переступила лапами. Заднюю левую Найда подволакивала. Так было давно, после той зимы, когда лапу прихватило машиной во дворе.
В углу у плинтуса обои отстали. Лена смотрела на этот треугольник бумаги и думала, что в новой квартире обоев нет. Там паркет, белые стены, и кухня большая. Сергей повторял это с осени. Кухня большая, паркет светлый, и из окна видно сквер.
Из коридора донёсся звук открывшегося шкафа. Сергей искал что-то, потом захлопнул дверцу резче, чем надо.
Найда не пошевелилась. Только уши дрогнули.
На кухне был включён только верхний свет, и от него чашка с отбитым краем казалась белее, чем днём. Лена налила в неё кипяток. Пакетик чая был тот же, что утром, она положила его второй раз, потому что новая пачка осталась в коробке.
Сергей сел. Седина в висках у него стала заметнее за последний год, и Лена иногда ловила себя на том, что смотрит на неё, как на чужую.
– Лен, надо поговорить.
– Ну.
– Про Найду.
Лена положила обе ладони на чашку. Пальцы спрятались в манжеты кофты.
– Я договорился с Витей. У него сестра в деревне, у них двор. Найде там будет хорошо.
– Сергей.
– Подожди. Я подумал. В новой квартире паркет. Шерсть, запах. Соседи приличные люди. Ты сама видела, как она линяет весной.
– Что ты такое говоришь говоришь?
– Лен, ну что ты как маленькая. Девять лет. Это уже возраст. Ей в деревне будет лучше. Воздух, простор.
Лена смотрела в чашку. На поверхности чая плавала чаинка, и она кружилась медленно, будто не могла найти, куда сесть. Пакетик заварился вторым кругом, и чай вышел горький.
– Я не оставлю собаку, – сказала Лена.
Сказала спокойно. Сама удивилась.
– Лен.
– Я не оставлю собаку.
– Это ультиматум?
– Нет. Без собаки я никуда не поеду.
Сергей встал первым.
– Подумай. До утра. Выбор за тобой. Я тебя не тороплю, грузчики послезавтра в восемь.
Он вышел. В коридоре зашуршал пакет, потом хлопнула дверь спальни.
Лена сидела ещё минут десять. Потом встала, выплеснула чай в раковину и вымыла чашку.
На балкон она вышла с телефоном. На улице был октябрь, сухой и тёмный, и пахло где-то горелыми листьями. Балкон был старый, с облупленной краской на перилах, и Лена положила телефон на эту краску экраном вверх.
Гудки шли долго.
– Мам, привет. Что звонишь?
– Маш, ты можешь говорить?
– Подожди, выйду. В трубке зашуршало, потом стало тише. – Всё, говори.
Лена молчала. Сама не знала, с чего начать. Она представила, как Маша стоит сейчас где-то в коридоре своего офиса, в своей юбке-карандаш, и смотрит в окно. Маша всегда смотрела в окно, когда говорила по телефону.
– Мам, ты чего?
– Папа сказал, Найду надо отдать. В деревню. Там у Вити сестра.
В трубке стало тихо. Слышно было, как у Маши где-то рядом идёт лифт.
– Мам.
– Да.
– Ну, может, и правда там ей будет лучше? Она же старая уже.
Лена смотрела на свои руки на перилах.
– Маш.
– Что мне сказать-то, мам? Ты звонишь, чтобы я что сказала? Чтобы я с папой поругалась? Я с ним и так не всегда нормально разговариваю, ты сама знаешь.
– Я не хочу, чтоб ты ругалась.
– А чего ты хочешь?
Лена не знала. Она хотела, чтобы дочь сказала что-то такое, после чего стало бы легче. Но Маша молчала, и в её молчании было то же, что у Сергея: усталость. Будто Лена опять что-то не решила сама и опять кому-то это разгребать.
– Ладно, Маш. Иди работай.
– Мам, ну ты чего.
– Иди, иди. Я просто так.
Она положила трубку и стояла ещё немного. На холодильнике через окно кухни было видно старое фото под магнитом: Маша маленькая, Сергей моложе, и собака. Не Найда. Другая, рыжая, до Найды. Той собаки уже давно нет. Тогда они тоже переезжали, и собака осталась у бабушки в Михнево. Через полгода её не стало. Лена долго думала, что это совпадение.
Сейчас она поняла, что не совпадение.
Лена зашла обратно в квартиру и закрыла балкон.
Ночью она не спала. Лежала на боку, лицом к стене, и слушала, как Сергей дышит. Он засыпал быстро. Так было всегда. Лена раньше думала, что это от спокойной совести, потом — от привычки не задавать себе вопросов.
Около двух она встала.
В кухне горел только свет от уличного фонаря, и он ложился на пол косой полосой через линолеум. Найда подняла голову с подстилки. Лена насыпала ей корм, хотя кормить ночью не положено. Корм был сухой, рыбный, чуть пах прогорклым, потому что пачка стояла открытой.
Найда не подошла к миске сразу. Сначала посмотрела на Лену.
– Ешь, ешь.
Собака подошла, и было слышно, как хрустит корм.
Лена села на пол рядом. Линолеум был холодный. Она положила ладонь Найде на холку. Шерсть жёсткая, чуть свалявшаяся у самой кожи. Под пальцами Лена нашла шрам на холке, маленький, как монетка. Этот шрам был, когда Найду подобрали. Девять лет назад. Под гаражами на Ленинской, в декабре, в коробке из-под обуви. Найда была щенком, и она дрожала так, что Лена сначала подумала, припадок.
Сергей тогда не хотел собаку. Сказал:
– Лен, ну зачем нам.
Но не настаивал, потому что в тот год у него самого дела были плохи, и Лена ему сказала:
– Пусть будет. Мне так легче.
Он согласился.
Найда доела и легла рядом, прижалась боком к её ноге. От неё пахло сухим кормом и тем особенным собачьим теплом. Лена сидела и не двигалась. Пальцы на холке нашли шрам ещё раз, и она поняла, что не хочет, чтобы у Найды появился другой шрам. От чужого двора, от чужих людей, от того, что её снова куда-то посадят и куда-то повезут.
Лена встала с пола. Колени затекли. Она пошла в прихожую и постояла там в темноте, глядя на коробку с надписью «кухня». Найда пришла за ней и легла у её ног. Молча.
Лена вернулась в спальню, но не легла. Села на край кровати и стала смотреть на спину Сергея. На седые волосы у него на затылке, на родинку под лопаткой. Двадцать пять лет она знала эту спину. И поняла: ничего против этой спины не имеет. Просто эта спина не знает чего-то важного про неё, Лену. И, наверное, никогда уже не узнает.
Утром в седьмом часу было ещё темно.
Лена встала тихо. Прошла в ванную, умылась холодной водой. Она надела ту же кофту, в которой ходила вчера. Манжеты висели до середины ладони. Она вдруг закатала их. Один раз, потом второй.
В прихожей она поставила переноску. Старую, с пластиковой дверцей, в которой они когда-то возили Найду к ветеринару.
Поставила её на коробку с надписью «кухня».
Найда подошла и посмотрела на переноску, потом на Лену. Лена кивнула. Собака зашла внутрь сама. Села там и стала ждать.
Лена собрала свою сумку. Документы, телефон, зарядка, ключи от Михнево, где осталась мамина квартира после её смерти. Маленькая, на первом этаже, с двором. Лена не была там полгода. Ключи лежали в тумбочке у двери, она знала, где.
Положила на стол на кухне ключи от этой квартиры. От той, в которой они прожили жизнь. И от той новой, белой, со сквером, куда послезавтра в восемь должны приехать грузчики.
Сергей вышел в коридор в седьмом часу. В футболке-поло, в которой спал, с заспанным лицом.
– Лен. Ты куда?
Она посмотрела на него.
– В Михнево, к маме.
– С собакой?
– С собакой.
Он стоял и молчал. Большим пальцем тёр костяшку другой руки. Лена видела этот жест двадцать пять лет.
– Лен. Ты подумай ещё.
– Я подумала.
Она взяла переноску за ручку. Найда внутри переступила лапами, и пластик скрипнул.
В коридоре было прохладно, пахло побелкой с прошлогоднего ремонта. Лена вышла на площадку. Переноска была тяжёлая, килограммов четырнадцать, и ручка резала ладонь. Лена перехватила её обеими руками.
Дверь за спиной осталась открытой. Лена не закрыла её. Сергей стоял в проёме и, все еще не веря, смотрел вслед.
Внизу, в подъезде, было совсем темно, и Лена шла на ощупь, считая ступени. Найда в переноске молчала. Только дышала ровно, тёплая, живая, своя.
На улице ещё горели фонари. Она поставила переноску у скамейки и постояла секунду, чтобы поправить ладонь. Шрам на лапе у Найды, тот, который она нащупала ночью, теперь был от неё в тридцати сантиметрах, через пластик и сетку, и Лена этого не видела. Но знала, что он там.
Светло становилось медленно. Где-то за домом проехала первая машина.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации на канале: