Галина Петровна, соседка с четвёртого этажа, потом говорила, что сначала думала - ошиблась. Акустика в ритуальном зале плохая, народу много, она вообще-то стояла у дальней стены. Но нет. Не ошиблась.
Мальчик лет восьми, в тёмной рубашке, аккуратно причёсанный, потянулся к краю гроба и сказал негромко, почти себе:
Пап, ну ты чего.
Вера стояла в метре от него. В чёрном, с платком в руках, за эти два дня она, кажется, совсем не спала. Я смотрела на неё и думала: ну вот сейчас она упадёт в обморок или закричит. Было бы понятно. Было бы нормально.
Она не упала и не закричала.
Просто посмотрела на мальчика. Потом на женщину рядом с ним, молодую, лет тридцати пяти, темноволосую, в сером пальто. Та стояла прямо, не опускала взгляда. Руку мальчику на плечо положила. Сжала.
Народ вокруг как будто перестал дышать. Я видела, как Светка из бухгалтерии открыла рот и не закрыла. Племянник Андрея, здоровый парень под два метра, вдруг стал очень внимательно изучать собственные ботинки. Батюшка, который только начал что-то читать, запнулся на полуслове и тихо откашлялся.
Между Верой и этой женщиной прошло, может, секунд десять. Потом Вера отвернулась к окну.
Вот этого я не забуду, наверное, никогда.
Андрея хоронили в пятницу. Он умер в среду, прямо на работе, сердце. Пятьдесят шесть лет, казалось крепкий, ездил на велосипеде по выходным. Вера узнала от его коллеги, который позвонил в час дня и очень долго подбирал слова.
Они прожили вместе двадцать четыре года. Детей не было, так получилось. Но, как говорила сама Вера, они и вдвоём неплохо. Путешествовали. По грибы ездили. По вечерам смотрели одни и те же сериалы, она вязала, он комментировал сюжет вслух, она говорила перестань, он не переставал.
Нормальная жизнь. Я таких знаю много. Думают: вот это и есть счастье, просто тихое.
Женщину звали Алина. Это я узнала уже после, от Светки, которая знала всё про всех живших в радиусе трёх кварталов. Алина работала с Андреем в одной конторе, только в другом отделе. Мальчика звали Митя. Ему было восемь лет и четыре месяца.
Посчитайте сами.
Поминки были дома, у Веры. Пришли родственники, коллеги, соседи. Алина, понятное дело, не пришла. Но она была там, за этим столом, невидимая. В том, как люди переглядывались. В паузах. В том, что свекровь Андрея, Нина Ивановна, восемьдесят лет, с палочкой, вдруг начала говорить про то, что Андрей был "очень непростым человеком". Это прозвучало как оправдание. Или как предупреждение. Непонятно кому.
Вера сидела во главе стола и подкладывала людям салат.
Я сидела наискосок и думала: она сейчас на автопилоте. Такое бывает. Организм сам справляется, пока голова не успела догнать.
После третьей рюмки Нина Ивановна сказала негромко, но в тишине:
Ну она же знала. Что был женат. Сама влезла.
Вера подняла голову.
Я тоже знала, что ты скажешь это сегодня. Тем не менее.
Нина Ивановна поджала губы и посмотрела на Верину сестру - как будто та должна была вмешаться и восстановить порядок. Сестра вдруг очень заинтересовалась своей вилкой. Сосед Витя срочно налил себе воды.
Нина Ивановна всё-таки не сдалась:
Я просто говорю, что порядочные женщины так не делают.
Вера посмотрела на неё ровно:
Андрей тоже был непорядочным. Ты сейчас про него или только про неё?
За столом стало очень тихо. Нина Ивановна открыла рот, закрыла. Потом взяла рюмку и выпила. Больше к теме не возвращалась - по крайней мере, вслух.
Вот тут я поняла, что Вера не на автопилоте. Она всё слышит. Просто выбирает.
Алина позвонила через неделю. Вера мне сама рассказала, мы с ней пили чай на кухне, она смотрела в окно и говорила ровно, как будто читала вслух чужой текст.
Алина сказала: я не знала про вас столько, сколько знала про него я. Он говорил, что вы давно чужие люди. Что просто живёте вместе из привычки. Что она давно всё знает и молчит, потому что ей так удобно.
Вера помолчала. Взяла чашку. Поставила обратно.
Он мне то же самое говорил про тебя. Что ты знаешь. Что тебя всё устраивает. Что ты взрослый человек и сама выбрала.
Они помолчали вдвоём. По телефону.
Потом Алина спросила: и сколько это у него работало?
Вера говорит, что засмеялась. Нехорошим смехом, говорит, но засмеялась.
Двадцать четыре года у меня. У тебя, я так понимаю, девять. Может, были и другие, я не знаю, мне уже не у кого спросить.
Алина долго молчала. Потом сказала только: вот же гад. Без злобы уже. Как итог.
Вера говорит: да. Примерно так.
Это, конечно, был не последний разговор. Потом был ещё один, уже про Митю, про документы, про то, что мальчику нужна фамилия и кое-какие права, и Вера, насколько я знаю, не стала делать из этого войну. Не из великодушия. Просто у неё не осталось сил тратить их на человека, которого уже нет, и на ребёнка, который ни в чём не виноват.
Нина Ивановна до сих пор считает, что Вера поступила неправильно. Что надо было бороться. За что именно и с кем - непонятно, но это её не останавливает.
А Вера прошлым летом ездила в Карелию. Одна, с байдаркой, она давно хотела. Андрей не любил такое.
Вернулась загорелая. Говорит: хорошо.
Я ей верю.
А вы как думаете: когда человек годами говорит двум женщинам одно и то же про другую - он лжёт им обеим, или в какой-то момент начинает верить сам?