Женя с Риммой приехали в субботу утром, с чемоданами и с букетом георгинов.
Я обрадовалась. Женька приехал, уже хорошо. Обняла его, уткнулась носом в куртку, почувствовала чужой запах Римминых духов и отстранилась. Римма стояла в прихожей в своем темном строгом платье, щурилась и улыбалась краешком губ.
Дарственную на него я подписала прошлым летом. Сам попросил, тихонько, вечером за чаем, мол, на всякий случай, чтоб потом по нотариусам не бегать.
Я подумала: Женечке же, кому еще. Только нотариуса я все-таки попросила вписать условие, что я в этой квартире живу до конца своих дней, и право мое никакой дарственной не отменяется.
Женя расписался, толком не читая документ. Выписываться я тоже не стала.
***
Римма появилась в нашей жизни несколько месяцев назад. Красивая, это да. Из другого города, недалеко от нашего. Как-то за чаем она спросила, в каком году мой дом строили. Я назвала год, она покивала и повернулась к Женьке:
– Удобная тут планировка, Женечка, да?
Он угукнул в чашку, а у меня вдруг засосало под ложечкой. Впрочем, я тут же отмахнулась. Расписались они быстро, а где-то через месяц приехали. С чемоданами и георгинами.
– Мам, – сказал Женькаю – У Риммы в квартире ремонт. Полы вскрывают, проводку меняют. У тещи тесно, так что…
– Поэтому, – сказала Римма за него, – мы подумали: поживем пока тут до осени, пока у меня ремонт закончат. А вы, Танечка Ивановна… Ну, куда-нибудь денетесь, да?
Я молчала, смотрела на чайник.
– Мама, это временно, – сказал Женька. – Медовый месяц у нас. Потом разберемся. Тебе у тети Светы и веселее будет, вы ж одногодки почти.
Светка, сестра, старше меня на пятнадцать лет, если что. Живет она в этом же подъезде.
Посмотрела я на них, поняла, что все уже решено, и стала собирать сумку. Ключ от квартиры у Жени был, а свой я оставила себе. Женька в дверях топтался, отворачивался. Мы сухо попрощались, и я спустилась к Светке.
За чаем сестра спросила:
– Тань, а ты их прописала?
– Нет, – сказала я. – Я там прописана. Как была, так и есть.
Светка кивнула коротко, как галочку поставила. Она у нас старшая, характер соответствующий: всю жизнь на кондитерской фабрике мастером, вдова, одна.
– Ну и хорошо.
– Ничего хорошего, – подумала я.
***
Первые дни я ходила в свою квартиру кормить кота. Серого, с белой грудкой, я его Тимкой назвала. Женька еще года в три такого в книжке увидел и плакал полдня, чтоб живого ему дали. Живого я тогда не купила. Купила себе, когда сын уже вырос. Приходила я утром и вечером, своим ключом дверь открывала. Обои те же, тюль тот же, а пахнет иначе, сладковато, незнакомо…
Первое, что я заметила, это пропажу моих магнитиков с холодильника. Вместо них там появились Риммины магнитики из разных стран. Тимка терся о ногу, я гладила его, клала ему в миску еду и уходила.
Через неделю позвонила Римма.
– Танечка Ивановна, – запела она, – вы пока не приходите. Тимка к нам привыкает, а ваш запах его отвлекает. Мы его сами покормим, я корм купила, премиум.
Я положила трубку, посидела. Потом надела безрукавку и спустилась во двор подышать.
У мусорных баков я увидела стопку своих книг. Старых, маминых еще, русские и зарубежные классики, сказки... А рядом стоял серый мусорный пакет. Я машинально полезла туда и увидела свои записные книжки, которые вела с самой беременности и куда записывала все-все.
Еще там были тетради с рецептами и прочие мелочи, важные для меня. Я собрала книги, взяла мешок и поднялась к Светке. Та нахмурилась.
– Все, Танька, – сказала она, – они тебя выживают, походу. Ты хоть понимаешь это?
Я машинально листала свои записные книжки и кивала.
– Понимаю, – сказала я.
На следующий день я снова поднялась в свою квартиру. Римма была на кухне, готовила что-то, пахло куркумой, а я куркумой никогда не готовила. У меня все по-старому: лаврушка, черный перец. Она обернулась и заулыбалась.
– Танечка Ивановна? Вы опять? Мы же договорились…
Я молча достала из шкафчика свою чайную чашку, белую, с желтым цыпленком сбоку, пособирала еще кое-какие вещи и пошла к двери.
***
На следующий вечер, когда я в очередной раз уходила из своей же квартиры, Римма меня окликнула в коридоре:
– Танечка Ивановна, – она улыбнулась, – в субботу не приходите. Мы кое-что отмечаем, хочется посидеть со своими.
Со своими. Это в моей квартире «со своими»...
Я кивнула.
***
В субботу утром за завтраком Светка сказала:
– Тань. Я тут пару дней назад с Нинкой говорила. Ну и попросила ее сходить по Римминому адресу.
Нинка – это Светкина дочка, живет в том же городе, откуда и Римма, недалеко от нас. Адрес ее мне как-то Женька выболтал. Я молча смотрела на сестру.
– Она сходила, проверила. И знаешь, что? Там какая-то пенсионерка живет, одна, еще с советских времен. И про Римму слыхом не слыхивала. Соседи подтвердили.
Ну, Нинка журналист, можно было думать, что она целое следствие проведет…
– У Риммы, судя по всему, нет квартиры в том городе, Тань, – продолжила Светка, – и весь этот «ремонт» — сказка, чтоб тебя отсюда выпроводить. И Женька знал, не мог не знать.
Я молчала. А что тут можно было сказать? По всему выходит, что они это не вчера придумали и не позавчера. Я встала, пошла в ванную комнату, умылась холодной водой, взяла сумку. В сумку положила стопку записных книжек.
– Ты куда? – спросила Светка.
– Наверх. У них же праздник сегодня.
– Ты уверена?
– Уверена, – сказала я и удивилась, что голос не дрожит. – Пойдем, Свет. Ты свидетель.
Светка надела тапки-галоши, которые у нее стоят у двери, и пошла следом. Мы поднялись на мой этаж. Я тихонько открыла дверь и услышала Риммин сладкий голос:
–…и это наша первая квартира, представляете, моя свекровь такой подарок сделала, а сама к сестре переехала, у нас же медовый месяц, как-никак…
Вот что они отмечают. Новоселье…
***
Тут в коридор вышла Римма и увидела меня.
– Татьяна Ивановна? – ее глаза округлились. – Вы что? Мы же…
Я прошла мимо нее в гостиную. Гости сидели за моим столом, раздвинутым на всю длину, много людей, и я никого из них не знала. Женька сидел во главе стола в белой рубашке, и в момент, когда я вошла, он поднимал рюмку. Увидел меня – и рюмка поехала вниз.
– Мама? – сказал он. – Мама, ты что…
Я не ответила. Поставила сумку на край стола, вынула записные книжки и положила аккуратной стопочкой. Гости затихли: кто с вилкой в руке, кто с рюмкой.
Я взяла верхнюю книжку, открыла и прочитала вслух, ровно, как на работе:
– Зима: «Женечке зимние ботинки купили, сама в старых еще сезон как-нибудь прохожу».
Перелистнула дальше и зачитала все-все: что я ему покупала, сколько денег одалживала, все остальное. И про квартиру, конечно же. Я положила книжку на стол, обвела гостей взглядом и сказала:
– Это чтобы вы знали, у кого тут новоселье празднуете.
Гости переглянулись.
– Теперь вот что, – сказала я все тем же ровным тоном, – в дарственной, которую Женя подписал, отдельным пунктом прописано, что я в этой квартире живу до конца своих дней. Это остается в силе.
– Если вам что-то не нравится, вас тут никто не держит, – это я сказала, обращаясь к Римме. – Кстати, у тебя там ремонт сделали уже. Проверено. Пока журналист проверял, но если что, проверит еще и полиция. Ну, ты поняла меня, Римма, да?
Судя по тому, как посерело невесткино лицо, она все поняла.
Светка, которая стояла рядом со мной, кивком указала гостям на выход. Когда все разошлись, я пошла в свою комнату, легла на кровать и закрыла глаза.
***
Женька с Риммой уехали в ту же ночь к ее матери. Сын мне с тех пор не звонит, я ему тоже. Светка говорит, что мне ему надо бы глаза раскрыть: если Римма наврала про квартиру, может, она мошенница? Может, Женя не знал, и она его попросту окрутила?
Я сказала, что он большой мальчик, пусть сам разбирается. А потом мне стало тревожно, и я все думаю, может, и правда мне следует поговорить с сыном и попытаться раскрыть ему глаза на Римму?