В 1956 году этнографы нашли в сибирском селе сарафан, который почти не отличался от одежды времён боярыни Морозовой. Как получилось, что у староверов мода остановилась почти на 300 лет - и почему для них это было вопросом не вкуса, а веры?
В этнографической экспедиции 1956 года в забайкальское село Тарбагатай студентка из Ленинграда сделала странную запись. Сарафан, в котором ходила хозяйка избы, по крою совпадал с сарафаном из музейной коллекции боярыни Морозовой. Между этими двумя платьями лежало почти триста лет. Хозяйка сшила своё в 1948 году по выкройке матери. Мать — шила по выкройке бабушки. И так в этом селе с 1760-х годов.
Такое совпадение для исторической одежды редкость. Обычно крой меняется за десятилетие, даже в самых консервативных деревнях. Но у староверов время будто остановилось. Точнее, его остановили намеренно. И этому есть несколько причин, переплетённых в один тугой узел.
В 1666–1667 годах Большой Московский собор предал анафеме приверженцев старого обряда. Раскол русской церкви, начавшийся с никоновских реформ, превратил множество людей в гонимых. Кто-то ушёл в Заволжье, кто-то в Поморье, кто-то на Дон, кто-то за Урал. Их преследовали то жёстче, то мягче, но почти двести лет любая утечка информации о староверческом ските грозила арестом. В этой ситуации внешний вид становился знаком: свой или чужой.
Первым серьёзным ударом по русскому традиционному костюму стал указ Петра I от 4 января 1700 года. Указ предписывал боярам, дворянам и купечеству носить «венгерское», вскоре заменённое на «саксонское» и «немецкое», платье. Через год правило распространили на всех горожан. Бороды обложили налогом, длиннополые кафтаны стригли прямо у городских ворот.
Староверы под этот удар не попали. Точнее, попали с обратным знаком. Для них борода и старый кафтан были не столько обычаем, сколько частью веры. Сбрить бороду означало «образ Божий повредить». Указ о платье прошёл мимо скитов и заволжских деревень, потому что там не было ни ассамблей, ни Сената, ни брадобрея с ножницами. Но именно 1700 год стал точкой, где староверческая одежда «застыла». Всё, что носили на Руси до Петра, осталось у них. Всё, что появилось после, к ним почти не пришло.
Любопытная деталь. В Москве конца XVIII века старообрядец-купец Преображенского кладбища одевался ровно так же, как его прадед при Алексее Михайловиче. Длинный кафтан до икр, борода, сапоги. Соседи-«никонианцы» к этому моменту уже носили парики, треуголки и башмаки с пряжками.
Но почему форма продержалась не сто лет, а почти триста?
Здесь работает следующее правило: изоляция. Староверы расселялись подальше от власти. Поморское согласие прятало скиты в керженских лесах. Беспоповцы уходили на Север. Целые семьи беглопоповцев переходили границу с Польшей, оседали в Стародубье и Ветке. Часть бежала в Османскую империю, к казакам-некрасовцам. Другая часть основала липованские деревни в нынешней Румынии. Самая дальняя ветвь, семейские, оказалась в Забайкалье после высылки 1764 года.
Везде повторялась одна и та же модель. Закрытое сообщество, общая вера, общий язык, общий костюм. И, что важно, общий запрет на «мирское» в одежде.
Запрет звучал так: нельзя надевать то, что носят никониане и иноверцы. Особенно то, что носят бритые, курящие, бессовестно моющиеся в общей бане люди. На это накладывалось бытовое правило чистоты: одежда чужого считалась сомнительной в обрядовом смысле. К ней нельзя было прикасаться лицом, в ней нельзя было молиться. Даже нитки и ткань желательно было покупать у своих.
В таких условиях единственным правильным образцом для нового сарафана становился старый сарафан. Предыдущий. Бабкин. Прабабкин.
Это главная женская вещь в староверческом гардеробе. Но сарафан особый. Косоклинный, на прямых лямках, со швом посередине переда, с длинной юбкой, скрывающей даже носки сапог. Цвет тёмный: чёрный, тёмно-синий, бурый, иногда вишнёвый. Узор почти отсутствует. Лента по подолу, скромная застёжка спереди, простая отделка. Женщины победнее носили сарафан из крашенины, женщины побогаче из «китайки» или дорогой шерсти. Но крой был один и тот же.
В XIX веке по всей России сарафан сменился на «парочку» юбку с кофтой. У староверов кофта так и не прижилась. В семейских деревнях Забайкалья сарафан как основная одежда дожил до 1970-х годов. В некрасовских станицах его носили и позже.
Под сарафан надевалась рубаха. Длинная, до щиколотки, с широкими рукавами. У замужних женщин рукава имели «зарукавья», у незамужних рукав чаще оставался прямым. Ворот собирался в мелкую сборку и завязывался шнурком. Никаких пуговиц спереди: пуговицы считались «латынским» нововведением.
Голова замужней женщины должна была быть закрыта всегда. В церкви, дома, во сне почти. Использовались два головных убора: повойник, мягкая шапочка по форме головы, и сверху платок. Платок у староверок завязывался особым способом, под подбородком на булавку. Это и сегодня самый узнаваемый знак староверки в любой толпе.
Девичий головной убор был другим. Косу заплетали в одну, ленту вплетали красную или розовую. Волосы оставляли видными. С момента замужества волосы должны были скрываться полностью. Считалось, что показать волос замужней женщине — «опростоволоситься», согрешить.
Незамужнюю девушку выдавала ещё одна деталь: понёва. В южных группах староверов, допустим в стародубских общинах, понёва не надевалась до свадьбы. На свадьбе невесту «впрыгивали» в понёву, и с этого момента она считалась замужней. Этот обряд прослеживается ещё в записях середины XIX века и сохранялся в отдельных деревнях до 1930-х годов.
Теперь про мужскую одежду.
Мужчина-старовер до начала XX века носил кафтан. Тот самый, длиннополый, со сборками сзади, на крючках. Цвет серый, тёмно-синий, чёрный. Под кафтаном рубаха-косоворотка, подпоясанная. Без пояса появиться на людях считалось грехом, как и без креста. Этим объясняется устойчивое выражение «распоясался»: не только «обнаглел», но и буквально «потерял достоинство».
Пояс был не просто ремнём. У староверов он часто имел тканый узор, иногда с молитвенными словами. Подаренный пояс хранили десятилетиями. В забайкальских семейских общинах поясами обменивались на свадьбе. Жених и невеста получали друг от друга пояс с особым узором, и снять его в течение жизни было нельзя.
Борода у мужчины-старовера никогда не сбривалась. Это правило восходит к толкованию книги Левит и к решениям Стоглавого собора 1551 года, который запретил «брадобритие» как «латынскую ересь». После Петра большинство русских мужчин лишились бороды. Староверы остались с ней. До сих пор в крупных согласиях борода считается обязательной для венчаного мужчины.
Отдельная тема это богослужебная одежда. В храме или на молитве староверы надевают «молельную» рубаху и кафтан, а женщины «молельный» сарафан с длинным платом. На руки берут лестовку, кожаные чётки, и подручник, квадратный коврик для земных поклонов. Эти предметы в светский обиход не выходят, но именно они ярче всего показывают, насколько одежда сцеплена с обрядом.
К середине XIX века в больших старообрядческих центрах Москвы и Поволжья сложился узнаваемый «купеческий» стиль. Богатые староверы Рогожского кладбища одевались дорого, но строго по канону. Чёрный кафтан тонкого сукна, борода аккуратно расчёсана, картуз без всяких западных украшений. Их жёны выходили в свет в шёлковых сарафанах с золотым шитьём, но никогда не в платьях парижского кроя.
Вот где, собственно, и проявилось главное отличие староверов от остальных. Их одежда не подчинялась моде. Она подчинялась преданию.
Как это на практике? Что меняли только то, что нельзя было не менять. Ткани постепенно стали фабричными вместо домотканых. Швейная машинка пришла в XX веке вместо ручной строчки. Цвета стали ярче за счёт синтетических красителей. Но крой, длина, состав костюма, обязательные элементы (пояс, платок, борода) сохранялись с упрямством, которое поражало этнографов.
Это упрямство живёт в России до сих пор. Это казаки-некрасовцы.
Их предки ушли с Дона в 1708 году, после поражения Булавинского восстания. Атаман Игнат Некрасов увёл несколько тысяч семей в Османскую империю. Двести пятьдесят лет они жили на Майносе, озере нынешней Турции, почти не смешиваясь с местным населением. В 1962 году по просьбе советского правительства группа из 215 семей вернулась в СССР. Их поселили в Ставропольском крае.
Когда некрасовцы сошли с парохода в Новороссийске, советские чиновники растерялись. Перед ними стояли мужчины в косоворотках допетровского кроя и женщины в сарафанах, которых не носили в России уже двести лет. Песни, которые они пели, были записаны фольклористами как «утраченный пласт XVII века». Свадебный обряд содержал детали, описанные ещё в «Домострое». Это был не музей, а живые люди.
Этнограф Фёдор Тумилевич, работавший с некрасовцами, оставил запись: «Их одежда есть законсервированная мода Дона рубежа XVII–XVIII веков. Ничего не прибавилось, ничего не убавилось». Двести пятьдесят лет в окружении турок и греков они держали свой костюм неизменным. Не потому, что не видели иного. А потому, что иное было нельзя.
Похожая история с липованами в дельте Дуная. Их предки бежали из России в XVIII веке. Сегодня в румынских деревнях Сарикёй и Журиловка можно увидеть ту же закрытую структуру, тот же сарафан, тот же платок под подбородком, ту же бороду у мужчин. Туристические сайты называют их «русскими, застрявшими во времени». Звучит грубо, но по сути верно.
Что заставляло держаться за форму так упорно?
Отвечу так, как сама поняла, перечитывая дневники этнографов и собственные впечатления от посещения музея в Тарбагатае.
Страх потерять веру из-за мелочей. У староверов есть термин «мелкая ересь»: если сдаться в деталях, это может привести к серьезным отступлениям. Ты поменяешь крой сарафана сегодня, а завтра уже забудешь, как молиться двуперстно.
Одежда служила знаком отличия. Внутри общины сразу можно было понять, кто свой. Купец с Рогожского кладбища, приезжая в забайкальское село, распознавал хозяев по поясу и платку, а те узнавали его по бороде и кафтану. В то время, когда «свои» подвергались преследованиям, это было очень важно.
Женщина всегда была хранительницей семьи и веры. Её наряд играл в этом ключевую роль. Мама передавала дочке не просто сарафан, а целый способ оставаться староверкой. Ткань могла износиться, лента выцвести, но сама форма оставалась неизменной. Эта форма пережила времена Петра, Екатерины, Николаев, революцию и советскую власть.
Вот самое интересное: староверческая одежда действительно удобная. У неё свободный крой, длинный подол, нет корсетов и тугих поясов. Этнографы XIX века заметили, что женщины-старообрядки реже страдали от болезней, связанных с давлением одежды. Вспомните, как дворянки мучились в корсетах. Возможно, это просто совпадение. А может, это ещё одно подтверждение, что старое не уступает новому.
Сегодня в России и за её пределами староверческие общины снова стали заметны. После 1990-х годов многие согласия легализовались, открыли свои храмы, начали публиковать книги. Молодые люди в этих общинах одеваются в основном по-современному, но в храм идут по-старому. Свадьбы, крестины, отпевания проходят в правильной одежде, сшитой по канону. Это уже не совсем то, что было в XIX веке. Но это и не маскарад.
Когда смотришь на свадьбу в старообрядческой общине под Москвой или в деревне на Алтае, видишь то же самое, что видели путешественники триста лет назад. Сарафан с косыми клиньями. Платок, завязанный под подбородком. Кафтан с пуговицами-узелками. Борода. Пояс с молитвой. И понимаешь, что одежда, неожиданно, может быть очень упрямой штукой. Особенно если за ней стоят не мода, не вкус, не выгода, а вера.
История староверческого костюма заставляет размышлять о простой вещи. Мы привыкли думать, что одежда меняется быстрее всего на свете. Каждый сезон, каждый год, каждое десятилетие. Но это правда только для тех, кто хочет меняться. Для тех, кто не хочет, одежда становится одной из самых стойких форм памяти. Стойкой настолько, что между сарафаном XVII века и сарафаном XX почти невозможно увидеть разницу.
Когда я держу в руках косоклинный сарафан из забайкальского села, привезённый в музей в 1980-х, я понимаю одну простую вещь. Это не музейный экспонат. Это голос людей, которые двести пятьдесят лет упрямо отказывались становиться чужими самим себе. Через ткань, через крой, через узел на платке.
И, может быть, в этом и есть главный урок их истории. Одежда становится бессмертной не тогда, когда её хранят в музее. А когда её надевают каждое утро, точно так же, как надевала её бабушка.