В деревне Санта-Крус, что в трёхстах километрах от Куритибы, по утрам пахнет свежевыпеченным ржаным хлебом. Босая девочка лет семи в длинном льняном сарафане несёт корзину с яйцами через двор. Мимо проходит её отец, бородатый мужчина в косоворотке, подпоясанной плетёным поясом. Он здоровается с соседом по-русски. На том самом наречии, которое в современной России почти не услышишь.
Это не киносъёмка и не музейная реконструкция. Это обычное июньское утро в одной из общин русских староверов на юге Бразилии. Я давно хотела разобраться, как получилось, что в стране пальм, кофе и карнавалов сохранились живые осколки допетровской Руси. Не туристические деревни-витрины, а настоящие сёла, где пекут хлеб в русских печах под бразильским небом и поют по крюковым нотам XVII века. Пришлось перерыть мемуары, академические статьи, репортажи бразильских журналистов и материалы российских этнографических экспедиций последних двадцати лет.
История эта долгая и местами почти невероятная. В 1666 году патриарх Никон провёл церковную реформу, унифицировавшую русские богослужебные книги с греческими. Часть верующих не приняла нововведений: двуперстие заменили трёхперстием, изменили написание имени Иисуса, переделали обряды. Эти люди и стали староверами, или старообрядцами. Преследования начались сразу. Сжигали на кострах, ссылали, заставляли платить двойной налог. Староверы уходили: на север в леса Поморья, в сибирскую тайгу, в горы Алтая, на Дунай, в Польшу. Они привыкли жить далеко.
В Бразилии оказались представители особого согласия, которое называется часовенным. Это староверы-беспоповцы, у которых нет священников в привычном смысле, но сохраняются часовни и общинные службы. Большинство бразильских общин происходит с Дальнего Востока и из Китая.
После революции 1917 года и особенно после коллективизации староверы массово уходили из СССР через китайскую границу. Селились в Маньчжурии, в долине реки Сунгари, в провинции Синьцзян. Жили там несколько десятилетий, держали огороды, пасли скот, женились внутри общины.
Тихий мир закончился в 1949 году с приходом к власти в Китае коммунистов. Снова начались притеснения, отъём земли, давление. К середине 1950-х стало ясно: оставаться нельзя. В Гонконг через Красный Крест и Всемирный совет церквей хлынули русские беженцы. Староверы оказались в особом положении. В США их пускали неохотно, в Австралию тоже, к тому же общинам был важен сельский уклад. Тогда подключилась Бразилия. Правительство этой страны искало колонистов для освоения внутренних земель. Условия были простыми: работать на земле, не лезть в политику, через несколько лет получить участок в собственность. Староверам это подходило идеально.
Первая партия часовенных прибыла в порт Сантос в сентябре 1957 года. Несколько десятков семей высадились на берег с узлами, иконами в дощатых ящиках и церковными книгами. Многие впервые в жизни увидели море. По воспоминаниям, записанным позже исследователями, одна старушка спросила сына: «А пальмы тут едят или они так растут?»
Их повезли в штат Парана, в окрестности города Понта-Гроса. Там и появились первые поселения с привычными русскому уху названиями: Санта-Крус (Святой Крест), Лагоа-Сека, потом Дорисел. Земля в Паране оказалась плодородной, но непривычной. Староверы сеяли пшеницу и рожь, как делали в Маньчжурии. Урожай горел на солнце. Кукуруза, которую местные выращивали везде, давалась лучше, но требовала других навыков.
Первые годы выживали с трудом. Помогали соседи-бразильцы, помогал и Толстовский фонд, основанный дочерью писателя Александрой Львовной для поддержки русских эмигрантов. Постепенно общины освоили сою, и именно эта культура впоследствии вывела их в крепкие фермеры.
К началу 1960-х стало понятно: места в Паране на всех не хватит. Часть общин двинулась дальше, на север. Они шли караванами грузовиков с детьми, скотом и иконами по красным грунтовым дорогам бразильской глубинки. В штатах Мату-Гросу и Гояс возникли новые деревни. Сегодня самые крупные общины расположены в районе города Примавера-ду-Лесте.
Точная численность бразильских староверов известна плохо. По оценкам этнографов, изучавших общины в 2010-х годах, речь идёт где-то о двух с половиной тысячах человек. Другие этнографы называют цифру до трёх с половиной тысяч.
А вы, наверное, представляете эти деревни как нищие хутора? Вот тут и начинается самое интересное.
Современный старовер из Мату-Гросу может приехать на встречу с гостями на новеньком пикапе. Дом у него крепкий, кирпичный, с холодильником, плитой и спутниковой тарелкой. Во дворе работает трактор. На полях, которые тянутся до горизонта, шумят ирригационные системы.
За полвека общины стали заметными производителями сои и кукурузы в центральной Бразилии. Это парадокс: люди, отказавшиеся от телевизора, кино и иногда даже от радио, активно используют новейшую сельскохозяйственную технику.
Объясняется это просто. Технику они считают орудием труда, а не соблазном. К ней относятся как к плугу или бороне. А вот всё, что несёт «мирские» образы и музыку, ограничивают строго. В классической часовенной семье в доме нет телевизора, женщины не носят брюки, мужчины не бреют бороды, на стене висят медные литые иконы, привезённые ещё с Алтая или из Китая.
Деньги при этом считают не хуже бразильских банкиров. Молодые мужчины ездят на конференции по агротехнологиям, изучают мировые цены. Старики, помнящие переход через Гоби, качают головами, но не возражают: семью кормить надо.
Самое поразительное для гостя из России: русский язык в этих деревнях звучит иначе.
Лингвисты, изучавшие бразильских староверов в 2000-х и 2010-х годах, описали несколько диалектных слоёв. В речи старшего поколения сохранились черты сибирских и забайкальских говоров: оканье, особое произношение «ч» и «ц», старинные слова. Среднее поколение смешивает русский с португальским. А дети уже думают на двух языках одновременно.
Удивительные вещи всплывают в речи. Помидор называют «земляным яблоком». Кукурузу зовут «турецкой пшеницей». Холодильник у них «студильник». Слова, которые в России давно ушли из обихода, тут живут.
«Они говорят так, как говорили мои прабабушки в Забайкалье в начале XX века, когда я слушала их девочкой», призналась в одной из научных публикаций исследовательница, побывавшая в общине.
При этом дети учатся в бразильских школах, где преподавание идёт на португальском. Многие подростки лучше пишут на португальском, чем на русском. Это вызывает тихую тревогу у старших, и в крупных общинах открыли свои воскресные школы, где детей учат старославянской азбуке и церковному пению.
Как устроен день в общине?
Утро здесь начинается рано, ещё до рассвета. Глава семьи поднимается первым, умывается, одевается в чистое и идёт молиться к иконам в красном углу. Молитва занимает полчаса или дольше. Чётки-лестовки в руке, поклоны, чтение по старопечатной книге, в которой нет ни одной буквы латиницей.
Потом завтрак. На стол ставится самовар, привезённый когда-то из Маньчжурии или купленный у мастера в общине. Хлеб ржаной, испечённый дома. Творог, простокваша, иногда яйца. Если день постный, а постов в году у староверов больше двухсот, на столе рыба или просто овощи.
После завтрака мужчины уходят в поля или в мастерские. Женщины остаются с детьми, садом, скотиной. У женщин в традиционной общине не один и не два ребёнка. Семья из десяти-двенадцати детей считается обычной. Это и принцип веры, и практичный расчёт: рабочих рук на ферме много не бывает.
Дети с шести-семи лет уже помогают. Девочки доят коз, носят воду, плетут пояса. Мальчики идут с отцом в поле или в гараж. Игр в нашем понимании мало. Зато много пения, рассказов стариков и совместных трапез.
Вечером, после ужина и молитвы, община может собраться у кого-то в доме. Поют духовные стихи. Это особый жанр, нечто среднее между молитвой и народной песней. Сюжеты часто горестные: о Страшном суде, о матери, тоскующей по сыну, о праведной душе на пути к Богу. Голоса звучат строго, без украшений, как в средневековой Руси. Церквей, кстати, в привычном смысле у часовенных нет. Есть моленные, или часовни. Это просторные дома с высокими потолками, стенами, полностью увешанными иконами, с подсвечниками перед ликами и со специальными местами для пения.
Богослужение ведёт уставщик. Это не священник, а опытный человек, обычно старший в общине, знающий устав, умеющий читать по-церковнославянски и петь по крюкам. Крюки, это древняя форма нотного письма, существовавшая в Византии и на Руси до XVII века. В России они почти исчезли вместе с реформой Никона. А в бразильских деревнях их учат и поют каждое воскресенье.
На большие праздники, особенно на Пасху и Рождество, в моленную съезжаются семьи из соседних поселений. Служба может идти пять или шесть часов. Стоят всё это время, перерывов почти нет. Старики, кто послабее, опираются на специальные посохи. После службы общая трапеза с пирогами, пельменями (да, пельмени тут лепят), квашеной капустой.
«Я была на их Пасхе и не могла поверить своим глазам», вспоминала в одном из интервью бразильская исследовательница, изучающая русские диаспоры. «Это XVII век, перенесённый целиком, со всеми деталями, в современную Бразилию».
Один из самых сложных вопросов общин: с кем создавать семью. Часовенные стараются жениться только на своих, причём желательно на представителях того же согласия. Иначе теряется чистота веры.
Но общины маленькие. В каждой деревне все друг другу седьмая или восьмая вода на киселе. Чтобы избежать близкородственных браков, юноши и девушки ездят в гости к дальним общинам. Иногда такие путешествия превращаются в настоящие сватовские экспедиции.
В последние десятилетия налажена связь со староверами Аргентины, Уругвая, Боливии, США (особенно штата Орегон, где живут крупные часовенные общины) и Австралии. Молодёжь летает на самолётах через океаны, ради поиска невесты или жениха. Парадокс цифровой эпохи: для звонков и согласований используют мессенджеры, иконы пишут на досках старинным способом, а сватовство ведут через поколения родственников через весь мир.
Свадьбы пышные, многодневные. Платье невесты длинное, обычно белое или нежного оттенка, с вышивкой. Жених в косоворотке. На голову невесты после соответствующего обряда (потому что таинство венчания у часовенных без священника невозможно полноценно) повязывают платок. Замужняя женщина никогда больше не появится с непокрытой головой.
Не все остаются в общине. Часть молодёжи уходит. Кто-то в большие бразильские города, кто-то в Аргентину или США, кто-то возвращается в Россию.
С 2010-х годов государственная программа помощи переселению соотечественников открыла этот путь. Несколько десятков семей переехали в Приморье, Хабаровский край, Калужскую область. Государство выделяло им землю, помогало с переездом. Опыт оказался разным. Кто-то прижился, кто-то вернулся обратно в Бразилию, столкнувшись с бюрократией, незнакомой школой для детей, климатом.
Я встречала в репортажах историю семьи, которая дважды переезжала. Сначала из Бразилии в Россию, потом, разочаровавшись, обратно. Глава семьи объяснял: «Там нас встретили хорошо, но детей в школе спрашивают, почему девочки в платьях. А тут уже все привыкли. Тут даже бразилец ничему не удивляется».
Эта фраза, по-моему, лучше любых научных выводов объясняет феномен. Староверам в Бразилии оказалось проще оставаться собой, чем в современной России.
Что дальше? Что будет с этими общинами через тридцать или пятьдесят лет, не знает никто. Молодёжь говорит на двух языках, активно использует интернет (хотя в самых строгих семьях он по-прежнему запрещён), знакомится с миром. Соблазнов больше, чем у прадедов в маньчжурских деревнях.
При этом основа держится. Большие семьи продолжают рождать детей. Хозяйства расширяются, переходят от отцов к сыновьям. Часовни не пустеют. Свадьбы играют по старому чину. Хлеб пекут в печах.
Когда я читала записи современных этнографов, у меня было одно очень ясное ощущение. Эти люди прошли путь длиннее, чем многие народы за тысячу лет. Из Поморья на Алтай, оттуда в Маньчжурию, потом в Синьцзян, дальше в Гонконг и Бразилию. И всюду они приносили с собой иконы, книги, песни, язык.
Может быть, в этом и есть ответ на вопрос, как сохранить себя в мире, который меняется быстрее, чем человек успевает осмыслить перемены. Не цепляться за стены и государства, а нести своё внутри, в семье, в языке, в умении печь хлеб и петь по крюкам. Тогда даже бразильское солнце не выжжет того, что важно.
А пальмы со временем перестают казаться чужими. Особенно если под ними растут твои дети.
Спасибо, что прочитали...