– Вы уверены, что он мне изменяет? Или мне просто кажется?
Надежда сидела напротив меня, комкая край дорогого, но уже порядком поношенного плаща. Взгляд серых глаз метался по моему кабинету: от диплома на стене до синей «тройки» в кожаном переплете на столе. Дрожащие пальцы с облупившимся маникюром выдавали состояние похлеще любого медицинского диагноза.
Я откинулась в кресле. Синий шелк блузки приятно холодил плечи. Офис на Ленина, 50, пахло хорошим кофе и дорогим деревом.
– Надежда, «кажется» – это симптом. Я работаю с фактами. Расскажите про телефон.
– Он... – она сглотнула. – Алексей теперь всегда берет его с собой в ванную. Даже в туалет. Раньше мог оставить на столе, на тумбочке. А сейчас – ни-ни. Даже в душ с собой таскает.
Я кивнула, делая пометку в блокноте. Не юридическом, а личном. Для меня этот случай был не кейсом, а идеальной возможностью.
– Тревожный звоночек, – спокойно подтвердила я. – Но не достаточный для улик. Что еще?
– Задержки. Говорит, аврал на работе. Но он – в строительстве. Сезон же... не летний.
– Зимой в Екатеринбурге строят меньше, – я подыграла ей. Профессионально, с холодком. – Я подготовлю запрос в его такси-агрегатор, если вы решите действовать официально. Но сначала нужна доказательная база, чтобы он не вынес вещи из квартиры. Вы – в браке, имущество общее, но если он начнет выводить активы...
Надежда заморгала чаще.
– Какие активы, Елена Владимировна? Квартира наша, ипотека. Мы с ним... я ему верила.
– Верили. Прошедшее время – правильный глагол, – я закрыла блокнот. – Так, Надежда. Я предлагаю план. Вы даете мне полный доступ к его соцсетям через пароли, которые вы знаете. Я скину вам программу-шпион на телефон. Устанавливаете, пока он спит. И ждем зацепку.
– А если он ничего не делает?
– Тогда я скажу вам – «спокойно, это кризис среднего возраста». Но пока... пока смотрите на него. Он недавно сменил парфюм?
– Да! – она выдохнула, как утопающая, схватившаяся за соломинку. – Он раньше «Кензо» любил, а сейчас... какой-то резкий, сладкий. Дорогой.
Я улыбнулась. Самая широкая, профессиональная, сочувствующая улыбка.
– Значит, есть кто-то, кто дарит ему подарки. Или советует. Я возьму это дело, Надежда. Но вы должны понимать: правда может быть горькой.
– Я готова, – прошептала она.
Она была готова к измене мужа. Она не была готова к тому, что главная змея в этом клубке сидит напротив неё в синей блузке и с холодными глазами расчетливого хищника.
Вечером того же дня я позвонила Алексею. Мы встречались уже три недели. С того самого момента, как он пришел ко мне за «чистосердечным» по своему мелкому делу о неуплате алиментов от первого брака. Он оказался сладким, покладистым и невероятно глупым. Идеальная марионетка.
– Лен, привет. Она была?
– Приходила, милый, – я налила себе бурбон. Дорогой. Ирландский. – Твоя женушка подозревает тебя в измене.
– Серьезно? – в его голосе не было страха. Только досада. – И что ты ей сказала?
– Что я проведу расследование. И знаешь, оно будет очень успешным. Я найду твою любовницу.
– Но у меня нет...
– Зато у меня будет, – перебила я. – Завтра я подкину Надежде «чеки» из «Стейк-хауса» на улице Вайнера на ее имя. Ты скажешь, что был там с партнерами. Она купится. И начнет собирать дивиденды.
– Это жестоко, – хмыкнул он.
– Это бизнес, – я отпила глоток. – Зато потом мы отсудим у нее квартиру. Через суд. Ты оформишь на меня доверенность как на своего адвоката по бракоразводному процессу. Скажешь, что я как «эксперт» укажу на её неадекватное поведение, подозрительность. Подготовлю психолога, который даст заключение. Она – истеричка, ты – жертва.
– А если она узнает про нас? – голос его дрогнул.
– Никогда. Ты же знаешь, Ромыч, – я назвала его тайным прозвищем, от которого он таял. – Адвокатская тайна. То, что я сплю с клиентом, – это наша маленькая тайна. Пока я сплю с тобой, я работаю на тебя. А она – платит мне за то, чтобы я её уничтожила. Вкусная работа.
Алексей молчал. Зря. На том конце провода решалась судьба его семьи.
Я положила трубку и открыла ноутбук. Нашла в соцсетях Надежду. Её аватарка – фото с мужем и семилетним сыном у фонтана в ЦПКиО. Счастливые, глупые лица.
Я сделала скриншот и перенесла его в папку «Клиенты/Текущие/Развод». Назвала файл: «Доказательная база/Надежда/Псих. неустойчивость. Фото 1 – мания преследования».
Завтра я начну сеять зерна сомнения. А через две недели она приползет ко мне с «уликами» измены, которых на самом деле нет. И я торжественно объявлю: «Муж – козел. Надо разводиться. Квартиру – делить. У нас есть шанс отсудить у него всё, я знаю лазейки».
И она клюнет. Потому что она верит мне. Потому что я – специалист. Потому что я единственная, кто её «понимает».
***
– Елена Владимировна, я нашла! Я всё проверила!
Голос Надежды в трубке дрожал от злости и торжества одновременно. Я представила её лицо – красные пятна на щеках, расширенные зрачки. Идеальное состояние для принятия необдуманных решений.
– Заезжайте, – спокойно ответила я. – Через час у меня окно.
Она влетела в кабинет через сорок минут. Не вошла – ворвалась. Из сумки торчала распечатка, на лице – маска охотника, который наконец настиг добычу.
– Вот! – Надежда бросила на стол тонкую стопку бумаг. – Чеки из ресторана. «Стейк-хаус», улица Вайнера. Три штуки за последний месяц. Все на сумму от пяти до двенадцати тысяч. Он говорил, что был на встречах с партнерами, но я позвонила его коллеге Сергею. Тот сказал, что никаких встреч не было. И ещё... – она судорожно достала телефон, открыла скриншоты. – Переписка. Не его, но я залезла в аккаунт его сестры в соцсетях. Она пересылала ему сообщения от какой-то «Л.» с сердечками. Кто эта Л., Елена Владимировна?
«Эта Л. – я, дурочка», – подумала я, но на лице изобразила глубокую озабоченность.
– Л., Лена, Лидия... вариантов много, – я взяла распечатки, делая вид, что внимательно изучаю. – Но факт один, Надежда. Эмоциональная и физическая близость на стороне у вашего мужа есть. Он врет о встречах. Тратит семейный бюджет на ужины. Более того, эта «Л.» – кто-то из его окружения, раз сестра в курсе и выступает посредником.
– Я убью его, – выдохнула женщина. – Я... я столько лет... ипотеку тянула, ребёнка поднимала, а он...
– Убивать не надо. Надо грамотно разводиться, – я пододвинула к ней бланк договора. – Я подготовила исковое заявление. По стандартной схеме мы делим всё пополам. Квартиру, машину, дачу. Но... есть один нюанс.
Надежда вскинула голову.
– Какой?
– Квартира. Кто давал первоначальный взнос?
– Мои родители. Семьсот тысяч. Но это было давно, расписок нет. Я перевела со своего счета, когда мы уже были в браке. Это общее получается?
– Получается, – я вздохнула, разыгрывая сочувствие. – Если пойдем стандартным путем, Алексей получит половину. Ваши семьсот тысяч превратятся в его триста пятьдесят. Но есть другая схема.
Надежда подалась вперед.
– Мы доказываем, что он вас физически и морально истощал. Я подключаю психолога на свою знакомую. Она дает заключение о «психологическом насилии» и вашей «повышенной уязвимости». Плюс – ваши подозрения, его ложь, чеки. И тогда мы подаем на раздел не по стандарту 50/50, а с преимуществом в вашу пользу. 70 на 30. Или даже 80 на 20, если добавим факт его потенциального перевода денег любовнице.
– То есть я получу больше?
– Вы получите всё, – я выделила голосом это слово. – Он останется с двумя сумками и обязанностью платить алименты на сына. Но для этого, Надежда, нужно действовать жестко. И быстро. Пока он не одумался и не начал выводить активы.
– Что нужно делать?
– Подписать мне доверенность на представление ваших интересов в суде. И исковое. И передать мне ключи от квартиры. Я наложу обеспечительные меры, чтобы он не мог туда вернуться, пока идет процесс.
– Ключи? – она замялась.
– Это стандарт. Для описи имущества. Чтобы он не вынес телевизор, технику, антиквариат. Обычная практика, – соврала я так искренне, что сама почти поверила.
Надежда молчала полминуты. Смотрела на свои руки. Потом подняла глаза. В них была решимость.
– Хорошо. Я согласна.
Она подписала бумаги. Достала из сумки связку ключей. Поблагодарила. И ушла – легкой, почти счастливой походкой мстительницы. Она думала, что наняла киллера для убийства брака. На самом деле она подписала себе смертный приговор – гражданский, юридический, финансовый.
Через час я встретилась с Алексеем в кофейне на Плотинке. Он нервно крутил в руках стакан с рафом.
– Она подписала? – шепотом спросил он.
– Подписала, Рома, – я взяла его за руку. – Теперь слушай схему. Завтра ты подаешь встречный иск. О моральном вреде и клевете. Я приложу к твоему заявлению её же «доказательства» – чеки, переписку – но переверну их. Укажу, что это она тебя преследует, что у неё паранойя, что она взломала твою почту и аккаунт сестры. Это статья 138 УК РФ – нарушение тайны переписки. Есть состав?
– Есть, – он побледнел.
– Плюс я подключаю знакомого психиатра. Он даст заключение о её невменяемости на почве ревности. На два месяца – на стационарное обследование. Её положат в больницу. Всё это время ты будешь с сыном. Квартира – под твоим контролем. А потом суд. И я, как твой адвокат, докажу, что женщина, которая ложно обвиняла мужа, недостойна жилплощади. Особенно той, что куплена в браке, но где первый взнос... мы просто не будем упоминать.
– А если она расскажет, что это ты надоумила?
– Кому? – я улыбнулась краешком губ. – Судье? Я её адвокат. Адвокатскую тайну я не нарушала. Я просто давала советы клиентке. А то, что я сплю с её мужем – это не судебный процесс, это личная жизнь. Докажи. Ещё вопросы?
Алексей молчал. Потом допил кофе и кивнул.
Вечером я приехала к нему домой. Надежда ушла к маме в Березовский – «собирать вещи». Я разделась, прошла в спальню, где на тумбочке стояла их свадебная фотография. Схватила её, повертела в руках.
– Симпатичная, – бросила я. – Но слишком доверчивая.
Я поставила фото лицом вниз. Стекло глухо стукнуло о дерево.
– Завтра утром я забираю сына к себе, – сказал Алексей из коридора. – Ты будешь с ним?
– Нет, милый. Я буду в суде. Буду делать так, чтобы его мать никогда не смогла доказать, что вы здесь жили счастливо.
Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение от Надежды: «Елена Владимировна, доброй ночи. Вы не представляете, как я вам благодарна. Вы единственная, кто меня понимает. Спокойной ночи».
Я сфотографировала это сообщение на свой телефон. Потом сбросила скрин в папку «Свидетели/Показания/Психическое состояние истца».
Характеристика: «Клиентка проявляет патологическую привязанность к адвокату, иррациональное доверие. Налицо признаки замены объекта привязанности. В суде это сыграет нам на руку».
***
Суд прошел за сорок минут.
Надежда сидела на скамье подсудимых – нет, не подсудимых, «истицы по встречному иску» – бледная, осунувшаяся, с синими кругами под глазами. Две недели в психиатрической больнице на обследовании сделали своё дело. Таблетки, допросы, изоляция. Её мать сидела в зале и тихо плакала, сжимая в руках узелок с платком.
Я сидела рядом с Алексеем. Мы были ответчиками по её иску о разделе имущества. И истцами по нашему – о признании её недееспособной в части принятия финансовых решений и лишении родительских прав с передачей сына отцу.
Судья – женщина лет пятидесяти, с усталым лицом – читала заключение эксперта.
– «Истица по встречному иску, гражданка Надежда Сергеевна Никонова, в период с 12 по 26 марта находилась на принудительном обследовании в ГБУЗ СО «Областная клиническая психиатрическая больница». Выявлены признаки параноидного расстройства личности, бред ревности, склонность к составлению ложных обвинений. Рекомендовано амбулаторное наблюдение у психиатра и запрет на самостоятельное принятие юридически значимых решений сроком на шесть месяцев».
Адвокат Надежды – молодой парень, которого наняла её мать за час до заседания, – попытался что-то возразить.
– Ваша честь, моя подзащитная не была уведомлена о проведении экспертизы надлежащим образом. Заключение психиатра было инициировано стороной ответчика без согласия истицы...
– Согласие дал её законный представитель – супруг, – отрезала судья, сверяясь с документами. – На момент подачи ходатайства они не были разведены. Всё законно. Кроме того, имеется три независимых свидетельских показания о неадекватном поведении истицы: взлом личной переписки супруга, круглосуточное наблюдение, ложные доносы в полицию. У нас есть материалы проверки, где она признаётся, что «чеки из ресторана» добыла незаконно, через знакомого администратора. Это уголовно наказуемое деяние, но супруг претензий не имеет, поэтому вопрос закрыт.
Надежда резко встала.
– Это неправда! – голос её сорвался на крик. – Он изменял мне! Он спал с ней! С ней! – она вытянула руку в мою сторону, палец дрожал, лицо перекосилось. – Елена Владимировна – его любовница! Она всё подстроила! Она сказала мне собрать эти чеки! Она советовала!
– Ложь, – я спокойно поправила воротник синей блузки. – Гражданка Никонова пребывает в состоянии аффекта. Я была нанята ею как адвокат. Я давала профессиональные советы в рамках закона. Если она решила трактовать их как «подстрекательство» – это лишь подтверждает диагноз. Назначьте повторную экспертизу, я не против.
Судья постучала ручкой по столу.
– Тишина в зале! Гражданка Никонова, вы находитесь на грани неуважения к суду. Ваш иск о разделе имущества и компенсации морального вреда – отклонить. Встречный иск граждан Никонова Алексея Павловича и Никоновой Елены Владимировны (в девичестве...) – удовлетворить частично. Признать гражданку Никонову Надежду Сергеевну ограниченно дееспособной в финансовых вопросах сроком на один год. Квартиру по адресу проспект Ленина, 56, кв. 47 – оставить в пользовании ответчиков. Ребёнка – сына Никонова Дмитрия Алексеевича, 2018 года рождения, – передать на воспитание отцу. Алименты с матери – не взыскивать ввиду её нетрудоспособности на данный момент.
– Нет! – закричала Надежда.
Мать её всхлипнула громко, в голос. Её увели судебные приставы. Она вырывалась, пыталась обернуться, смотрела на меня. В её глазах был не гнев. Там было то, что страшнее – полное, всепоглощающее непонимание. Как? За что? Она же мне верила.
Я сложила документы в портфель. Алексей сидел бледный и не поднимал глаз.
– Выходим, Рома, – сказала я тихо.
Мы вышли под дождь. Холодный, апрельский, с противным ветром с Исети.
– Ты это... ты это специально? – спросил он, глядя в асфальт. – Она же... она же сейчас... с ума сойдет по-настоящему.
– Ей нужна была помощь, – я пожала плечами. – Я ей помогла. Избавила от мужа-предателя. Правда, теперь у неё нет ни мужа, ни сына, ни квартиры. Но это детали.
Он хотел что-то сказать, но я перебила.
– Кстати, об ипотеке. Твоя доля теперь моя. По договору займа, который ты подписал вчера, ты должен мне три миллиона рублей до первого июня. Просрочка – неустойка 5% в день и обращение взыскания на квартиру. Которая теперь полностью твоя. А значит – моя. Иди домой. Сына встреть из школы.
Я развернулась и пошла к машине. Синий BMW. Мой. Куплен на гонорары с трёх таких дел.
***
Она не плакала.
Надежда сидела на лавочке у автовокзала Северного, сжимая в руках пластиковый пакет с вещами, которые успела схватить из квартиры, пока её не выставил пристав под запись. Дождь лил по лицу, но она не вытирала. Губы шевелились, будто она молилась. Или вела диалог с кем-то невидимым.
«Я же просто хотела сохранить семью», – повторяла она снова и снова. – «Я же верила ей. Она юрист. Она сказала, что поможет. Зачем ей это было? Зачем?»
В её руке зазвонил дешёвый кнопочный телефон – старый, без доступа к интернету, потому что свой смартфон она разбила в больнице о стену. Звонила мать.
– Дочка, – голос матери был мокрым от слёз. – Ты где?
– На автовокзале, мам. Мне некуда ехать.
– Приезжай. Я тебя никому не отдам. И внука... мы заберем внука, я знаю юристов, есть другие...
– Нет, мама, – перебила Надежда. – Юристов больше не надо. Никогда. Я лучше бездомной буду. Но больше ни одному из них не поверю. Никогда.
Она нажала отбой. Встала. Ветер трепал её мокрые волосы. Из окна автобуса, отправляющегося в Березовский, выглядывала какая-то женщина и махала ей рукой, крича: «Девушка, вы садитесь? Последний рейс!»
Надежда шагнула вперёд. Споткнулась о бордюр. Упала на колени в лужу. И всё-таки закричала. Так, что вороны взлетели с тополей. Так, что люди на остановке обернулись. Крик был нечеловеческий – в нём смешались боль, предательство, невозможность повернуть время вспять.
А на другой стороне улицы, за стеклом тонированного BMW, я смотрела на неё и медленно ждала, когда загорится зелёный. В машине пахло кожаным салоном и моими духами – «Black Orchid» от Tom Ford, терпкими, с горьким шоколадом.
Я достала телефон, сфотографировала Надежду, стоящую на коленях в луже. Увеличила. Рассмотрела её лицо – залитое дождём и слезами, с глазами, в которых больше не было надежды.
«Доказательная база, – мысленно поставила я тег. – Файл «Никонова Н.С. Финал. Полная дееспособность утрачена морально. Претензий не предъявит».
Я нажала на газ. BMW бесшумно тронулся. Дворники смахнули с лобового стекла последние капли. Город горел огнями вечерней рекламы. Где-то там, в центре, меня ждал дорогой ресторан и бокал шампанского. За успешное закрытие дела. За очередную разрушенную семью, которая принесла мне полмиллиона рублей чистыми.
Никто не узнает. Никто не докажет. Я – юрист. Я знаю все лазейки. А доверчивым дурам на Дзене я продаю «психологическую помощь жертвам измен». И они покупают. И несут деньги. И верят мне.
И это самое страшное.
***
Я паркуюсь у «Пассажа». Смотрю в зеркало заднего вида. Оттуда на меня смотрит женщина 38 лет в идеально сидящей синей блузке, с иссиня-черными волосами, убранными в строгий пучок. Мои глаза – льдистые, цвета зимнего неба над Уралом. В них нет ни капли сожаления.
Знаете, 90% женщин приходят к юристу не за правдой. Они приходят за разрешением ненавидеть. Им нужно, чтобы кто-то авторитетный сказал: «Да, он козёл, вы всё делаете правильно, давайте его накажем». И я говорю это. Всегда. Даже если муж не виноват. Особенно если не виноват.
Потому что ненавидящая женщина – идеальный клиент. Она не задаёт лишних вопросов. Она подписывает любые бумаги. Она платит любые гонорары. А её слёзы и разрушенная жизнь – это просто издержки производства. Как амортизация принтера. Она не первая и не последняя.
Я выхожу из машины. На меня обрушивается шум большого города. Где-то рядом играет свадьба – лимузины, ленточки, пьяные крики «Горько!». Я прохожу мимо, поправляя сумку на плече. У невесты счастливое, глупое лицо. Она верит в «долго и счастливо».
Через два года она придёт ко мне. С подозрениями. С телефонами, которые муж таскает в ванную. С чеком из «Стейк-хауса».
И я улыбнусь ей. Своей тёплой, профессиональной, сочувствующей улыбкой.
И скажу: «Рассказывайте, милая. Я вас внимательно слушаю».