— Всё, уехал, — сказал я вслух сам себе.
Красные габаритные огни автобуса скрылись за поворотом. Я стоял на пустой остановке, в одной руке — термос с остывшим чаем, в другой — телефон, который показывал десять вечера и ноль процентов сети. Последний рейс до города ушёл минута в минуту, а я опоздал ровно на две. Задержался у матери, помогал перекладывать дрова в сарае, а потом она, как всегда, начала вспоминать мою бывшую. Слово за слово — и вот я торчу в темноте один.
Или не один.
— Тоже опоздали?
Я обернулся. На скамейке, которую я в спешке не заметил, сидела женщина. Лет тридцать восемь — сорок. Лёгкая куртка не по погоде, джинсы, в руках — бумажный стаканчик с кофе из сельского ларька. Рядом пристроен небольшой рюкзак.
— Опоздал, — кивнул я. — А вы чего не окликнули? Вдвоём, может, заметили бы.
— Вы бежали так, что я испугалась, — она улыбнулась. — Думала, сердце прихватит. Решила не рисковать.
Я невольно хмыкнул. Женщина встала, подошла ближе. Теперь я разглядел её лицо: открытое, с лёгкой усталостью вокруг глаз, но не измученное. Скорее спокойное, умиротворённое, как у человека, который давно научился не суетиться.
— Вас как зовут? — спросил я.
— Оля. А вас?
— Игорь. Будем знакомы, Оля. Похоже, мы тут надолго. Следующего рейса нет до утра.
— Я знаю, — она снова села на скамейку. — Я здесь уже час сижу. Мой автобус ещё раньше ушёл. Я просто задумалась и пропустила.
Я сел рядом. Вечер был холодный, осенний, но не пронизывающий. Где-то далеко шумела трасса. Над остановкой горела тусклая лампочка, вокруг неё уже кружилась мошкара. В деревне за спиной лениво перегавкивались собаки.
— У вас кофе есть? — спросил я.
— Последний глоток, — Оля покачала стаканчик. — Хотите?
— У меня чай. Почти холодный, но ещё ничего. Давайте меняться.
Я свинтил крышку с термоса, налил чай в колпачок, протянул ей. Она подала мне свой стаканчик с остатками кофе. Мы сделали по глотку. Чай действительно был уже чуть тёплый, а кофе — совсем ледяной. Но почему-то это было не важно.
— Вы к кому-то приезжали? — спросила Оля.
— К матери. Помогаю раз в месяц. Отцу уже тяжело, а она всё на себе тащит. А вы?
— К тётке. Она старенькая, одна живёт. Я ей продукты привезла и письма от сестры. Заодно печь протопила. Теперь вот сижу тут как дура, — она засмеялась.
Смех у неё был лёгкий, совсем не похожий на смех уставшей женщины. Так смеются девчонки, у которых ещё всё впереди.
---
Мы просидели молча минуту или две. Потом Оля вдруг сказала:
— Знаете, Игорь, я сто лет ни с кем не разговаривала просто так.
— В смысле?
— В смысле — не о делах, не о деньгах, не о том, почему снова забыл купить молоко. Просто сидеть и болтать. У меня муж был мастером молчания. Он мог неделями говорить только «доброе утро» и «дай соль». Сначала я думала, это у него характер такой. Потом поняла — ему просто нечего было мне сказать.
Она замолчала. Я не перебивал.
— Ушёл он два года назад, — продолжила Оля. — Не к другой, просто ушёл в свою холостяцкую квартиру и зажил там. Сказал, что устал от семьи. А семьи-то и не было. Был я, он и два телевизора. Я тогда долго плакала. Не по нему — по себе. По тому, что потратила двенадцать лет на человека, которому нечего мне сказать.
Она усмехнулась и отпила чая.
— Извините. Вы не просили это слушать.
— Я не просил, — согласился я. — Но я рад, что вы рассказали.
Оля повернулась ко мне.
— А вы? Женаты? Были?
— Был, — я кивнул. — Четыре года как развёлся. Жена встретила другого. Не ругались даже особо. Просто однажды она пришла и сказала: «Игорь, я полюбила другого человека. Прости». Я её простил. Она хорошая. Просто не моя.
— «Не моя» — это правильные слова, — тихо сказала Оля. — Я тоже своего простила. Но «не мой» не нашлось смелости сказать. Ждала, пока он сам уйдёт.
Стало холоднее. Я снял свою ветровку и накинул ей на плечи, не спрашивая. Она не возразила. Прижала воротник к подбородку, вздохнула.
— У вас покурить есть? — вдруг спросила она.
— Вы курите?
— Бросила. Но сегодня можно.
Я достал пачку, которую прятал в кармане на всякий случай. Мы закурили. Дым поднимался к тусклой лампочке и таял.
Разговор пошёл дальше. Я рассказывал про свою работу — я мебельщик, делаю кухни на заказ. Она оказалась бухгалтером, но мечтала выучиться на флориста. Я спросил почему. Она сказала: «Потому что цветы не врут. Они просто растут и пахнут. С ними проще, чем с людьми». Я засмеялся.
Мы болтали обо всём подряд: о школе, о фильмах, о том, что оба любим старые советские комедии и ненавидим утренние пробки. Оказалось, что она живёт в том же городе, что и я. Даже в соседнем районе.
— Представляете, — сказал я, — мы могли сто раз столкнуться в супермаркете и пройти мимо. А познакомились на пустой остановке в деревне, куда ходит один автобус в сутки.
— Значит, так надо было, — сказала Оля.
Лампочка мигнула. Ветер усилился. Где-то за лесом начал рокотать гром. Первая капля упала на железную крышу остановки, потом ещё одна.
— Кажется, сейчас будет ливень, — сказал я.
— Кажется, да, — согласилась Оля.
Мы переглянулись. И вдруг оба засмеялись. Ситуация была глупая, безвыходная и оттого невероятно смешная. Двое взрослых людей, ночь, гроза, последний автобус ушёл. И ни капли сожаления.
Дождь хлынул стеной.
На остановке было сухо, но ветер задувал капли внутрь. Мы пересели ближе к задней стенке, плечом к плечу. Я чувствовал, как она дрожит под моей ветровкой, но она не жаловалась. Просто сидела, смотрела на потоки воды и улыбалась.
— Оля, — сказал я вдруг. — Знаете, что я понял за эти четыре часа?
— Что?
— Что я давно не чувствовал себя так хорошо. Просто сидеть с человеком, говорить ни о чём и не думать, как выгляжу со стороны. Не пытаться быть умнее, чем есть. Не врать.
Она повернулась ко мне. Лицо было совсем близко. Дождь шумел так, что заглушал слова, но мы всё равно слышали друг друга.
— Я тоже, — сказала она. — Я даже не помню, когда в последний раз смеялась от души.
Вспышка молнии осветила остановку. На секунду стало видно мокрую дорогу, качающиеся деревья и нас двоих. Я взял её за руку. Она не убрала. Пальцы у неё были холодные, тонкие, но рукопожатие вышло крепкое, настоящее.
Так мы просидели до утра.
В половине шестого, когда дождь наконец стих, на горизонте показался первый автобус. Он шёл медленно, разбрызгивая лужи. Мы встали, размяли затёкшие спины.
— Поехали домой? — спросил я.
— Поехали.
В автобусе сели на одно сиденье. Она заснула у меня на плече через десять минут после отправления. Я не спал. Смотрел в окно и думал, что жизнь иногда подкидывает странные сюрпризы. Ты можешь годами ходить на работу, платить кредиты, жить по расписанию. А потом опоздать на автобус — и встретить человека, с которым захочется пропустить ещё сотню рейсов.
Сейчас мы женаты два года. Вместе открыли мастерскую: я делаю кухни, Оля украшает их живыми цветами для каталога. На вывеске написано «Последний автобус». Друзья спрашивают: почему такое странное название? Мы переглядываемся и смеёмся.
Каждую осень мы едем к моей матери. Выходим на ту же остановку, садимся на скамейку и сидим, пока не стемнеет. Ждём автобус. Иногда он приходит, иногда мы специально его пропускаем.
Конец.