Париж, 1838 год. Она стояла у окна гостиницы на улице Риволи, сжимая кружевной платок — тот, который мать сунула ей со словами: «Во Франции, моя дорогая, тебе понадобятся все таланты. Кроме одного — выбирать». Елизавета никогда не выбирала. За неё выбирали всегда.
А началось все пять лет назад в Москве. Там о ней шептались: «Сухово-Кобылина, та самая, что хотела сбежать с поповичем».
Первая любовь
Москва, 1833 год. В доме Сухово-Кобылиных на Пречистенке стояла та особенная тишина, которая бывает перед грозой. Отец, Василий Александрович, герой войны двенадцатого года, болел. Мать, Мария Ивановна, разделила детей на «хороших» и «плохих» — и Лизу, своенравную, слишком умную, слишком острую на язык, записала во вторую категорию.
Единственным светом в этом доме оказался домашний учитель — Николай Надеждин-человек огромной эрудиции, одаренный изумительной памятью и владевший многими языками. Он был почти на одиннадцать лет её старше — взрослый тридцатилетний мужчина, профессор Московского университета. Но он говорил с ней о свободе... А главное, он говорил с ней как с равной.
Для Лизы, задыхавшейся в дворянском этикете и материнских придирках, эти разговоры были глотком воздуха. Они полюбили друг друга — отчаянно, безрассудно, с полным пренебрежением к сословным предрассудкам. И решили бежать: тайно венчаться, уехать в Петербург, жить литературным трудом. Он будет писать, она — переводить. Надеждин уже печатался в журналах, его знали в литературных кругах. Лиза верила — хватит таланта, хватит смелости, любовь всё преодолеет. Они выбрали ночь, когда отец уехал в подмосковное имение, а мать рано легла спать. Подводу наняли заранее. Вещи — минимум: несколько книг, смена белья, материнские серьги на чёрный день. Лиза оделась в тёмное платье, накинула шаль, взяла узелок. Спустилась по чёрной лестнице. Отодвинула засов на калитке. И здесь её схватили. Мать не спала. Или кто-то донёс — горничная, лакей, сама судьба. В тот момент, когда Лиза ступила на улицу, из-за угла вышли двое лакеев с фонарями.
— Барышня, воротитесь. Барыня гневаются.
Надеждин ждал её за углом, на подводе. Она успела крикнуть: «Беги!» — и её поволокли обратно в дом. Мать не кричала. Она говорила тихо, с ненавистью:
— Ты опозорила фамилию. С поповичем. С голодранцем. Ты хотела стать попадьёй?
Лиза молчала. Надеждина вычислили быстро. Его просто выставили из Москвы с волчьим билетом. Лизу заперли в её же комнате на три недели. Мать забрала книги, оставив молитвослов. Навещать её разрешили только старшему брату Александру — будущему драматургу, автору пьесы «Свадьба Кречинского».
Он пришёл на третий день, сел напротив, посмотрел на сестру долгим взглядом.
— Дура ты, Лизка.
— Почему?
— А потому что нельзя так. С поповичем. Ты бы хоть офицера какого выбрала.
— Я люблю.
— Любовь — это для крестьянок. Ты дворянка. Твоё дело — выгодная партия.
— Саша, я умру.
— Не умрёшь. Посидишь взаперти — выйдешь замуж за графа какого-нибудь. Забудется.
Письма той поры брату сохранили её отчаянные слова: «Саша, он не похож на других. Он говорит со мной как с равной. Когда я рядом с ним, я перестаю бояться, что меня выдадут замуж за старого генерала. Мы хотим венчаться. Ты должен помочь»
Александр в ответ советовал «успокоиться и не перечить».
Не забылось. Три недели она стояла у окна, смотрела на сад, на дорогу, по которой мог бы приехать Надеждин. Но он не приехал. Ему запретили. На двадцать второй день дверь открыли. Мать объявила:
— Поедешь в Париж. К тётке. Там найдёшь жениха. Или не возвращайся.
Лиза не сказала ни слова. Собралась и села в карету. Надеждин остался в прошлом.
Часть вторая. Граф
Париж, 1834–1836 годы
В Париже Елизавета познакомилась с графом Андре Салиасом де Турнемиром. Она писала брату: «Он красив, остроумен и очень беден. Но он говорит, что мои глаза похожи на южное небо. Саша, я боюсь повторения ошибки. Но я хочу верить, что на этот раз всё будет хорошо»
Александр отвечал скептически: «Французские графы — как цыганские лошади: красивы, но быстро выдыхаются». Елизавета не послушала.
Штутгарт, 4 февраля 1838 года
Она выходила замуж в белом платье, под звуки органа, в маленькой церкви на окраине города. Венчание было тихим — почти тайным. Из родных присутствовала только старшая сестра Дашенька, присланная родителями «присмотреть, чтобы невеста не вздумала сбежать под венец к какому-нибудь очередному плебею». Жених ждал её у алтаря. Граф Андре Салиас де Турнемир — высокий, темноволосый, с точеным профилем и усталым взглядом. Ему было за тридцать. Ей — двадцать три. Она почти не знала его. Познакомились за месяц до свадьбы. Граф был беден, но титулован — его род вели от 1264 года. Её родители были богаты, но плебейски неотесанны. Отец Елизаветы выделил дочери восемьдесят тысяч рублей приданого. Сделка казалась выгодной обеим сторонам. О любви не говорили. Никто.
— Вы будете хорошей женой, мадемуазель, — сказал граф перед алтарём.
— Я постараюсь, — ответила она.
Она уже знала, что не станет.
Молодые поселились в Москве, в доме на Пречистенке.
Граф Андре, как позже писала Елизавета брату, «не отличался ни интеллектом, ни моральными, ни деловыми качествами». Но самоуверенности у него было с избытком. Он решил построить первый в России завод по производству шампанского. Выписал мастеров из Франции, закупил оборудование. История умалчивает, где именно располагалось это предприятие — то ли в Подольске, то ли в Калужской губернии. Известно лишь, что из затеи ничего не вышло. Завод разорился, не выпустив ни одной бутылки.
Она писала брату письма, в которых жаловалась на унижения и побои.
1838 год, первые намёки: «Андре стал раздражителен. Он упрекает меня в том, что я слишком много говорю по-русски, слишком много читаю, слишком много думаю. Он говорит, что женщина должна молчать и слушаться»
1840 год, прямое сообщение о побоях: «Вчера он ударил меня впервые. За то, что я не подала ему кофе вовремя. Саша, у меня синяк под глазом. Прислуга всё видит. Но кто заступится? Он граф, я его жена. Если я пожалуюсь полиции, меня же и накажут»
1842 год, о приданом: «Он проиграл в карты восемь тысяч. Мои деньги. Но мои ли? По закону они его. Он требует, чтобы я подписала бумагу, разрешающую ему продать часть моей калужской деревни. Я отказалась. Тогда он запер меня в спальне на два дня. Не кормил. Я решила: умру, но не подпишу»
1843 год, о попытке сбежать к матери: «Я тайком написала маменьке. Она прислала денег на дорогу. Но Андре перехватил письмо. Он избил меня так, что я три дня не могла подняться с кровати. Он сказал: если я ещё раз попробую уйти, он убьёт меня и скажет, что это чахотка. И ему поверят, потому что он граф, а я — его вещь»
Александр в своих письмах советовал терпеть («Развод невозможен, это позор на всю семью»), но при этом тайно пересылал сестре деньги через знакомых.
Развод в Российской империи был редчайшим явлением: в 1840 году — всего 198. По закону расторгнуть брак можно было только в пяти случаях: измена (но виновный осуждался на вечное безбрачие), пятилетнее отсутствие супруга, неспособность мужа к браку, его каторга или пострижение в монастырь. Побои основанием для развода не были.
1842 год. Рождение сына
Весной 1842 года, в самый разгар шампанской авантюры мужа, Елизавета родила сына. Его назвали Евгением — в честь деда, французского графа.
Граф Андре явился в детскую на второй день. Посмотрел на ребёнка брезгливо.
— Похож на меня?
— Не знаю. Он пока маленький.
— Сделай так, чтобы он был похож на графа, а не на помещика.
Она отвернулась к окну. В будущем этот мальчик станет знаменитым писателем — «русским Александром Дюма». Но тогда Елизавета не думала о славе. Она думала о том, как прожить следующий день.
К середине 1840-х брак превратился в формальность. Приданое Елизаветы исчезало на глазах. По закону приданое жены переходило в управление мужу. Жена не могла распоряжаться своим имуществом без письменного разрешения мужа.
Но последней каплей стала дуэль. Что именно послужило поводом — история умалчивает, но дуэль была запрещена законом строжайше. В 1846 году графа выслали из России. Он уехал один — во Францию. Без жены, без детей, без денег, потому что проиграл всё, что мог.
Она приехала проводить его на Николаевский вокзал. Граф подошёл, поцеловал её руку.
— Ты не жалеешь? — спросила она.
— О чём?
— Обо всём.
Он усмехнулся:
— Не будь сентиментальной, Лиз. Ты получила титул. Я получил деньги. Мы в расчёте.
Поезд тронулся. Граф уехал навсегда.
Письмо Елизаветы брату после отъезда мужа: «Он уехал. Насовсем. Я свободна? Саша, я свободна? Но почему же я не радуюсь? У меня нет денег. Детей я вынуждена оставить при себе, но они теперь нищие. Андре забрал всё, что мог. Я не знаю, на что кормить их завтра. Но я не хочу назад. Никогда»
Часть третья. Евгения Тур
Она осталась в Москве с тремя детьми — сыном Евгением и двумя дочерьми. Без денег, без мужа, без надежды на помощь от брата, который считал, что приданое — «достаточная компенсация на всю жизнь». Приданое в восемьдесят тысяч было растрачено. Дом на Пречистенке пришлось продать за долги. Елизавета перебралась в маленькую квартиру.
— Что мне делать? — спросила она у брата.
Александр, занятый своими судебными процессами, пожал плечами:
— Пиши. Ты же всегда умела.
У неё не было выбора. Она стала писать под псевдонимом Евгения Тур. В 1849 году через три года после отъезда мужа её первая повесть «Ошибка» вышла в журнале «Современник». Успех был оглушительным. Александр Островский написал: «Повесть написана живо и чистым русским языком, характеры большею частью мастерски нарисованы и верны действительности». Она стала одной из первых в России женщин-издателей. Открыла литературный салон, который посещали Тургенев, Лесков, Огарёв, Грановский, Боткин. Она переводила, критиковала, писала романы и повести. Но по ночам, когда дети засыпали, а гости расходились, она оставалась одна. В дневнике, который она вела украдкой, была запись: «Иногда мне кажется, что он всё ещё здесь. Что я слышу его шаги за дверью. И тогда я замираю — по старой привычке. Потом вспоминаю: он за тысячу вёрст. И могу выдохнуть. Но этот выдох всегда с кровью. Он вырезал часть меня — ту, что умела доверять. Её не вернуть».
Письмо брату, 1855 год: «Ты спрашиваешь, почему я не выхожу замуж снова. Саша, я боюсь. Я разучилась верить мужчинам. Тот, кто говорит о любви, почти всегда потом говорит о деньгах. А потом — поднимает руку. Я лучше буду одна. С книгами и детьми».
Часть четвёртая. Встреча
Санкт-Петербург, весна 1850 года
Ей тридцать четыре, ему — сорок пять. Она — начинающая писательница. Он — чиновник Министерства внутренних дел и редактор одноимённого журнала, чья карьера после опалы пошла в гору. Надеждин дослужился до чина действительного статского советника и был награжден орденами Св.Анны второй степени и Св. Владимира третьей степени.
Они столкнулись в книжной лавке на Невском проспекте.
— Николай Иванович, — сказала она первой, узнав его.
— Простите, сударыня... — Он поправил очки. — Боже мой... Лиза?
Они проговорили почти час. Он сказал, что знает о её неудачном браке. Она спросила:
— Если бы мы сбежали тогда... я была бы счастливее?
Он покачал головой:
— Вряд ли, — сказал Надеждин. — Я был молод и глуп. Литературный труд не прокормил бы нас. Вы бы жили со мной в нищете, стирали пелёнки, стояли у плиты. И через три года возненавидели бы меня.
— Откуда вы знаете?
— Сейчас я стар и умён. Потому и знаю.
Она на минуту закрыла глаза.
— А я всё равно хотела бы попробовать.
Он не ответил. Они расстались. Больше никогда не виделись.
В тот вечер Евгения Тур села за письменный стол и написала фразу, которую потом вычеркнула из всех черновиков: «Мы могли бы быть счастливы. Не тогда — так теперь. Но тогда я была молода и хотела всего сразу. А теперь я стара и хочу только покоя. А покоя нет. Потому что в восемнадцать лет я захлопнула дверь слишком сильно. И она не открывается до сих пор»
Часть пятая. Финал
Николай Иванович Надеждин умер в 1856 году. Евгения Тур пережила его на тридцать шесть лет. Граф Андре Салиас де Турнемир умер во Франции в конце 1850-х. Елизавета Васильевна писала до самой смерти — сорок три года, не выпуская пера. В конце жизни она переехала к дочери Марии в Варшаву. В письмах к племяннице (дочери Александра) она вспоминала: «Ваш отец был единственным, кто меня понимал. Когда вокруг все говорили „терпи“, он говорил „держитесь, Лиза, я что-нибудь придумаю“. И придумывал — деньги, адвокатов, убежище. Без него я бы не выжила. Без него и без моих книг. Книги — это тоже побег. Только законный»
В 1892 году Евгения Тур умерла в Варшаве. На смертном одре она попросила подать ей книгу — свой последний роман, ещё не дочитанный.
— Я хочу узнать, чем кончится, — прошептала она.
Она успела. Закрыла глаза — и улыбнулась.
Её похоронили в Варшаве, на православном кладбище. На памятнике высекли: «Евгения Тур, писательница».
Она назвала свою первую повесть «Ошибка». Ошибкой было не замужество — ошибкой было право мужчины распоряжаться женщиной как вещью. Её спас случай. Если бы муж не стрелялся на дуэли, она не дожила бы до тридцати.
Граф назвал её «вещью». Закон согласился. А вы?
На чьей стороне был бы ваш голос в 1840 году — мужа или жены? Честно.
И не забудьте лайк — помогаете циклу дожить до финала.