— За нашу трёшку, за новый воздух и за то, чтобы никто больше не жил у нас на голове! — Роман поднял бокал так широко, будто не просто купил квартиру в «панельке» на краю города, а присоединил к себе маленькое княжество.
Лида не успела улыбнуться, потому что из-за его плеча уже высунулась широкая физиономия Кости, младшего брата, с вечной щетиной и глазами человека, который всегда «временно».
— Ну наконец-то, — сказал Костя, оглядывая коридор. — А то я уж думал, вы так и будете в своей съёмной конуре тухнуть. Тут, конечно, ремонт не царский, но жить можно. Балкон нормальный. Я на балконе курить буду, если что.
— Ты где будешь? — Лида поставила бокал на подоконник.
— На балконе, — повторил Костя, уже снимая кроссовки и пихая их носом под банкетку. — Я же культурный. Не на кухне же дымить.
Роман засмеялся слишком громко.
— Лид, не начинай. Сегодня праздник. Брат просто сказал.
— Я услышала, что твой брат уже выбирает место для курилки в моей квартире.
— В нашей, — мягко поправил Роман. — Давай без этого тона.
— В нашей, — согласилась Лида. — Поэтому решения в ней тоже наши. А не ваши с Костей, принятые у батареи, пока я на кухне режу сыр по акции.
Костя поднял руки, будто его обыскали на вокзале.
— Ой, всё, я понял. Меня тут уже ненавидят. Рома, наливай, пока меня не выгнали вместе с оливками.
— Да кто тебя выгоняет, — Роман хлопнул его по плечу. — Просто Лида устала. Она сегодня с утра с этими коробками носилась.
— Я не устала, — сказала Лида. — Я очень внимательно слушаю.
На складном столе стояли пластиковые контейнеры с салатами, нарезка, бутылка шампанского, дешёвые свечи из «Фикс Прайса» и пирог, который Лида купила по дороге, потому что духовку ещё не подключили. В квартире пахло новой краской, картоном и чужими носками. Чужие носки принадлежали Косте: он уже сидел на их диване, поджав ноги, и рассматривал телевизор так, будто прикидывал, сколько за него дадут в ломбарде.
— Лидочка, — протянула свекровь Марина Сергеевна, поправляя шарфик, — ну что ты сразу с порога? Костик свой человек. Родная кровь.
— Родная кровь пусть уважает чужие границы, — ответила Лида. — И балкон.
— Да что за границы, — фыркнул Костя. — Вы как в Европе какой-то. Родня приехала — поставил чайник, дал угол, и всё. А вы тут: «границы, решения»… Ром, ты её где нашёл, в отделе кадров?
— В бухгалтерии, — сказала Лида. — Поэтому я хорошо считаю. Особенно чужие «временно».
Роман посмотрел на неё уже без улыбки.
— Костя пару недель поживёт у нас. Всё. Я думал, ты поймёшь.
Лида медленно повернулась к нему.
— Ты думал?
— Ну да.
— Когда?
— Что когда?
— Когда ты думал? Вчера, когда я подписывала ипотечный график? Позавчера, когда мои родители переводили нам деньги на первоначальный взнос? Или сегодня утром, когда я тридцать минут отмывала унитаз после строителей?
Марина Сергеевна щёлкнула языком.
— Господи, сколько слов из-за родного брата.
— Мама, тихо, — попросил Роман. — Лид, я хотел сказать, просто не было момента.
— Момента не было, а место на диване уже нашлось.
Костя взял кусок колбасы и сказал с набитым ртом:
— Я могу и на раскладушке. Не принц.
— Какое благородство, — сказала Лида. — Сейчас расплачусь в прихожей, чтобы паркет не размок.
— Лид, хватит язвить, — Роман поставил бокал. — Он после развода. Ему тяжело.
— После развода ему тяжело уже третий год.
— У людей по-разному проходит.
— У людей проходит, когда они работают и снимают жильё. А не когда собирают по родственникам диваны, как марки.
Костя усмехнулся.
— Ром, ну я говорил, она меня не пустит.
Лида посмотрела на мужа.
— Так ты уже говорил ему, что пустишь?
Роман выдохнул.
— Да. Сказал. Потому что я нормальный брат.
— А нормальный муж — это факультатив?
Тишина упала такая плотная, что стало слышно, как в ванной капает новый смеситель. Марина Сергеевна обиженно сложила руки на груди. Костя пил шампанское из бокала, который Лида выбирала в «Икее» ещё до того, как «Икея» стала воспоминанием.
— Лида, — сказал Роман тихо, опасно тихо. — Не порти вечер.
— Я его не порчу. Я просто отказываюсь делать вид, что у нас новоселье, а не подселение.
— Две недели, — сказал он. — Я обещаю.
— При свидетелях?
— Что?
— Две недели. При твоей маме и при твоём брате. Через четырнадцать дней Костя съезжает. Ни прописки, ни ключей, ни «он же свой». Согласен?
Костя поднял брови.
— А ключи-то мне нужны. Я что, под дверью буду сидеть?
— Вот именно, — сказала Лида. — Пока что ключи никому не нужны.
Роман покраснел.
— Я уже сделал ему комплект.
Лида посмотрела на него и вдруг поняла, что квартира, купленная наполовину её деньгами, закончилась для неё в тот самый момент, когда ключ сделали без неё.
— Тогда за новых хозяев, — сказала она и подняла свой бокал. — Только я, видимо, в них не вхожу.
На следующий вечер она вернулась с работы позже обычного. В маршрутке кто-то вёз два мешка лука, водитель ругался с пенсионеркой, телефон сел, а в голове у Лиды весь день стучало: «две недели, две недели». Она открыла дверь и сразу увидела в прихожей чужую жизнь: рабочие ботинки Кости, пакет с «Балтикой», куртка на её крючке, кепка на полке, где должен был стоять вазон с фикусом.
Из кухни пахло жареными пельменями и табаком.
— Костя, ты курил?
— На балконе, как обещал, — донеслось оттуда. — Только дверь плохо закрывается, это не ко мне.
— Дверь прекрасно закрывается.
— Значит, дом дышит.
Лида прошла на кухню. На плите стояла сковородка, вокруг брызги масла. В раковине — тарелки, её новая деревянная лопатка лежала обугленная, как улика после пожара.
— Ты это ел?
— Пельмени. Хочешь?
— Я хочу, чтобы ты убрал за собой.
— Да уберу, не начальствуй. Я только сел.
— Ты сидишь на стуле в куртке.
— Я замёрз.
— На улице май.
— Май в России — это вообще не аргумент.
Лида прислонилась к дверному косяку.
— Где Роман?
— На парковке. С Серёгой каким-то разговаривает. А что?
— Ничего. Просто интересно, почему в моей кухне хозяин вечера ты.
Костя выключил плиту, взял вилкой пельмень прямо со сковородки.
— Лида, давай честно. Ты меня терпеть не можешь. Я тебя тоже не обожаю, если что. Но Рома сказал: живи. Значит, я живу. Мне эти ваши семейные войны до лампочки.
— А мне не до лампочки. Я здесь деньги оставила. Годы оставила. Премии, отпуска, нервы, сапоги, которые не купила, стоматолога, которого отложила. А ты вошёл, как в комнату ожидания.
— Слушай, ну не я же виноват, что ты себя в ипотеку закопала.
— Нет, ты виноват в другом. Ты привык, что вокруг тебя все становятся мебелью. Мама — шкаф, который выдаёт котлеты. Роман — банкомат с чувством вины. Бывшая жена — стиральная машина, сбежавшая из эксплуатации. Теперь я, видимо, тумбочка под твоё пиво.
Костя медленно положил вилку.
— Ты красиво говоришь, конечно. Прямо хочется записать. Только Рома меня не бросит.
— А я его не держу на поводке.
— Вот и хорошо. Тогда не гавкай.
Лида сделала шаг вперёд.
— Повтори.
— Что?
— Последнее слово повтори.
Костя ухмыльнулся, но уже не так уверенно.
— Да ладно тебе, я образно.
В этот момент вошёл Роман, держа в руке пачку сигарет и ключи.
— Что опять?
— Твой брат назвал меня собакой.
— Я не называл. Я сказал не гавкать. Это разные вещи.
— Роман, — Лида говорила ровно, — скажи ему, что он сейчас моет сковородку, выносит мусор, извиняется и больше не курит даже на балконе.
— Лид, ну он пошутил.
— Смешно было тебе?
Роман потер переносицу.
— Я после работы, у меня голова раскалывается.
— У меня тоже работа. Только почему-то я прихожу домой не отдыхать, а объяснять взрослому мужчине, что сковородка сама в посудомойку не прыгнет. Хотя посудомойки у нас нет, потому что мы купили твоему брату раскладушку.
— Я купил, — буркнул Роман.
— На какие деньги?
— На свои.
— С твоей карты, куда я вчера перевела половину за коммуналку?
Костя поднялся.
— Ром, может, я к маме? А то королева сейчас налог на воздух введёт.
— Сядь, — сказал Роман. — Никто никуда не идёт.
Лида тихо засмеялась.
— Вот оно. «Никто никуда не идёт». Ты уже командуешь мной в квартире, которую мы покупали вместе.
— Я командую ситуацией, потому что ты её раздуваешь.
— Раздуваю я? Хорошо. Давай факты. Он здесь без моего согласия. У него ключи без моего согласия. Он курит, мусорит, хамит. И ты называешь это помощью брату?
— Да, — сказал Роман. — Потому что семья — это когда помогают, даже если неудобно.
— Семья — это когда сначала спрашивают жену, а потом делают дубликат ключей.
— Не начинай про ключи.
— Я и не заканчивала.
Костя хлопнул ладонью по столу.
— Да вы задолбали! Я не мебель, между прочим. У меня тоже ситуация.
— Какая? — спросила Лида. — Только не говори «кризис». Кризис — это когда у людей кредит, дети и больная мать. А у тебя кризис, потому что ты не умеешь жить отдельно от чужого холодильника.
— Меня с работы сократили.
— Тебя в третий раз «сократили» или ты снова послал начальника при клиентах?
Костя замолчал. Роман отвёл глаза.
— Понятно, — сказала Лида. — Хорошо. Две недели идут. Сегодня первый день. Я считаю.
Через четыре дня Костя перестал быть гостем и стал климатом. Его было невозможно не учитывать: ванную он занимал именно тогда, когда Лиде надо было мыть голову, ролики про машины слушал без наушников, а йогурты с надписью «не трогать» ел с философским видом.
— Костя, где мой творог? — спросила Лида в субботу, глядя в холодильник.
— Какой?
— Который стоял сверху. Два процента, без сахара.
— А, этот кислый кирпич? Я съел. Освободил место.
— Я покупала его себе на завтрак.
— Купишь ещё. Не золото же.
— Конечно. А ты купишь мне нервы? Они тоже заканчиваются.
Роман сидел за столом с телефоном.
— Лид, я вечером заеду в магазин.
— Ты опять не понял. Дело не в твороге. Дело в том, что здесь каждый ведёт себя так, будто я управляющая гостиницы.
— Проблема в том, — сказал Роман, — что ты всё записываешь в тетрадку обид.
— У меня уже не тетрадка. У меня бухгалтерская книга.
Костя хмыкнул:
— Ну ты же бухгалтер, тебе положено.
— А тебе положено платить за то, что ты ешь. С тебя треть коммуналки и продукты отдельно.
— Ром, ты слышал? — Костя изобразил ужас. — Она с меня деньги требует. Может, ещё чек за воздух?
— Воздух пока бесплатный, — сказала Лида. — Но ты и его портишь.
— Лида! — Роман стукнул телефоном по столу. — Достаточно его унижать.
— А меня не унижает, когда в ванной его мокрые трусы на полотенцесушителе над моей зубной щёткой?
— Они чистые, — лениво сказал Костя.
— Они чужие. Разницу в тридцать шесть лет уже можно выучить.
В понедельник он привёл приятеля Виталика. «На полчаса». Полчаса растянулись до полуночи: кружки гремели, спорили про подержанные японские машины, Виталик каждые пять минут повторял: «Я тебе отвечаю, брат». Лида лежала в спальне и придумывала трещины на новом потолке, потому что настоящих ещё не было.
В половине первого она вышла.
— Господа, концерт окончен.
Костя обернулся:
— Мы тихо.
— У меня планёрка в восемь.
Виталик поднял стакан:
— Извините, хозяйка. Сейчас допьём и растворимся.
— Растворяются таблетки. Люди уходят ногами.
— Лид, не позорь меня, — процедил Костя.
— Ты сам справляешься.
— Это мой друг.
— В моей кухне.
— В нашей, — сказал Роман из коридора. Он только что вошёл с пакетом из магазина. — Что случилось?
— Угадай с трёх раз.
— Не надо так разговаривать.
— А как надо? «Дорогой, у нас ночной клуб для неудачников, не хочешь присоединиться?»
Виталик поднялся.
— Я, пожалуй, пойду. Хозяйка, без обид.
— Я не хозяйка, — сказала Лида. — Я препятствие.
Когда дверь закрылась, Роман бросил пакет на пол.
— Ты довольна?
— Нет. Я хочу спать.
— Ты выставила человека.
— Чужого пьяного человека из моей кухни в час ночи. Завтра напишу явку с повинной.
Костя подошёл ближе.
— Слушай, ты чего из себя строишь? Квартира на Роме. Не нравится — иди к маме. Там тебя с твоим характером ждут.
У Лиды внутри щёлкнул замок.
— Роман, повтори при нём: квартира наша.
Роман молчал.
— Повтори.
— Лид, сейчас не время.
— Время идеальное. Один свидетель с перегаром ушёл, второй стоит передо мной.
— Квартира оформлена на меня, — сказал Роман медленно. — Но мы же семья.
— Мы семья, когда тебе удобно. А когда я прошу убрать брата, квартира вдруг только твоя.
Костя усмехнулся:
— Ну вот, дошло. Бумажки читать надо было, красавица.
— Я читала, — сказала Лида. — И переводы у меня есть. И расписка Романа, что деньги моих родителей идут в общий первоначальный взнос. Мой папа, знаешь ли, не из кружка макраме.
Роман вздрогнул.
— Какая расписка?
— Та, которую ты подписал у них на кухне, когда папа сказал: «Доверие доверием, а бумага женщину бережёт».
Костя повернулся к брату:
— Ты подписал?
— Не твоё дело.
— Очень даже моё, если ты обещал меня прописать.
Лида тихо спросила:
— Что?
Роман побледнел.
— Костя, заткнись.
— Нет, подожди, — сказала Лида. — Ты ему обещал прописку?
— Я сказал, что посмотрим.
— Мне сказал «две недели». Ему — «пропишу». Маме что сказал? Что я сама выдавлюсь из собственной жизни?
Марина Сергеевна пришла через день. Не позвонила, конечно. Костя открыл ей своим ключом, и она вошла в сапогах, как проверка из ЖЭКа.
— Лида, надо поговорить, — сказала она. — Я устала слушать, как ты мучаешь моих сыновей.
— Проходите. Только коврик не жалейте, он уже видел многое.
— Не язви. Косте нужна регистрация. Без неё нормальную работу не найдёшь.
— А раньше ему что мешало? Неправильная фаза луны?
— Не смейся над человеком. Он переживает.
— Я тоже переживаю. Особенно когда понимаю, что меня в моей же квартире хотят поставить перед фактом.
Свекровь села за стол, достала из сумки платок, таблетки и взгляд мученицы.
— Ты молодая, резкая. Думаешь, всё по справедливости должно быть. А жизнь по-другому устроена. Мужчина за родню отвечает.
— А за жену он отвечает или жена сама себе МЧС?
— Жена должна поддерживать мужа.
— Я поддерживала, когда мы пять лет снимали комнату у пенсионерки с ковром на стене. Когда Рома менял работу, когда его машина умерла в феврале, когда я отложила стоматолога, потому что надо было платить ипотеку. А теперь поддержка — это терпеть человека, который хамит мне в лицо?
— Ой, творог, сковородка, зубная щётка… Нашла трагедию.
— Трагедия не в твороге. Трагедия в том, что вы все делаете вид, будто я тут временная мебель. Только мебель обычно не платит за ипотеку.
Костя стоял у окна и крутил зажигалку.
— Мама, не разговаривай с ней. Она всё равно не поймёт.
— Костя, я тебя понимаю отлично. Ты хочешь адрес, крышу и право говорить: «А я здесь прописан». Потому что жить честно скучно, а жить за чужой счёт привычно.
— Да ты кто такая, чтобы меня судить?
— Человек, который закрывает холодильник после тебя.
Марина Сергеевна всплеснула руками:
— Рома, ты слышишь? Она твоего брата унижает!
Роман, стоявший у двери, сказал:
— Лида, извинись.
Лида даже не сразу поняла, что это сказано ей.
— За что?
— За то, как ты говоришь с моей матерью и братом.
— Хорошо. Извиняюсь за то, что слишком долго говорила. Надо было сразу менять замки.
— Ты не посмеешь, — сказал Роман.
— Проверим?
Он подошёл ближе, лицо стало тяжёлым, чужим.
— Ты перегибаешь.
— Нет. Перегиб — это когда муж приводит в дом брата и ждёт, что жена будет радоваться, как собака сосиске.
— Опять собака, — хмыкнул Костя.
Лида ткнула пальцем в его сторону:
— Ещё одно слово — и я вызову полицию. Пусть зафиксируют, кто тут проживает без моего согласия.
— Полицию на родню? — ахнула свекровь. — Вот до чего дошло!
— Родня — это когда на свадьбе плачут и дарят конверт. А не когда оседают в комнате, как плесень.
Роман схватил её за локоть.
— Прекрати.
— Убери руку.
— Сначала успокойся.
— Роман, убери руку, пока я не запомнила это окончательно.
Он отпустил. Даже Костя перестал щёлкать зажигалкой.
— Всё, — сказала Лида. — Две недели закончились сегодня. Не по календарю. По смыслу.
В ту ночь она не складывала вещи красиво. Открыла большой пакет из «Магнита», бросила туда бельё, документы, ноутбук, косметичку, свитер, который ещё пах нормальной жизнью, и вышла в коридор.
— Ты куда? — спросил Роман.
— К родителям.
— Из-за скандала?
— Из-за системы. Скандал — это когда один раз. А у нас уже учреждение.
— Лида, завтра поговорим.
— Мы говорим десять дней. У тебя все разговоры заканчиваются фразой «это мой брат».
— Потому что это мой брат!
— А я кто?
Он промолчал.
— Вот, — сказала Лида. — Самый честный ответ за вечер.
Костя из комнаты буркнул:
— Да езжай уже, актриса.
— Я уеду, Кость. Но запомни: люди вроде тебя думают, что побеждают, когда занимают чужой диван. А потом выясняется, что диван стоял на минном поле.
У родителей отец открыл дверь, посмотрел на пакет, на её лицо и молча отступил.
— Мамы нет? — спросила Лида.
— В аптеку вышла. Давление. Проходи, чайник горячий.
— Пап, я всё испортила.
— Если ты вышла из дома, где тебя не уважают, ты ничего не испортила. Ты мусор вынесла. Только тяжёлый.
Мать вернулась через десять минут и сразу спросила:
— Он тебя ударил?
— Нет.
— Толкнул?
— За руку схватил.
Отец поставил чашку:
— Завтра к юристу.
— Может, я погорячилась?
— Погорячилась ты, когда верила словам вместо бумаг. Но расписку мы сделали.
Телефон завибрировал. Роман: «Лида, вернись. Костя завтра уедет. Не выноси сор из избы».
— Что ответить? — спросила она.
— Ничего, — сказал отец. — Сору в избе не место. Его выносят.
Через час пришло второе: «Если подашь в суд, я скажу, что деньги твоих родителей были подарком мне. Не делай глупостей».
Лида перечитала сообщение три раза. На четвёртый ей стало не больно, а удивительно ясно.
— Пап, кажется, он не понял, кому угрожает.
Отец достал из верхнего ящика папку.
— А мы объясним. Вот расписка. Вот переводы. Вот скрин, где он пишет: «Ваш вклад в нашу общую квартиру». Я старый зануда, но зануда иногда полезнее романтика.
— Я думала, ты тогда перестраховываешься.
— Я тогда смотрел на Романа. Он хороший, когда удобно. А когда человеку удобно быть хорошим, это ещё не характер. Это погода.
Суд оказался не страшным, а скучным до унижения: облупленный коридор, автомат с кофе, женщины с папками, мужчины с лицами «я ничего не подписывал». Рядом с Лидой сидела юристка Алла Викторовна, сухая, как налоговое уведомление.
— Эмоции оставьте для кухни, — сказала она. — Здесь документы.
В зал вошли Роман, Марина Сергеевна и Костя. Костя был в рубашке и выглядел так, будто его впервые выгуляли без спортивной кофты.
— Ответчик, признаёте требования? — спросила судья.
— Частично, — сказал Роман. — Я готов компенсировать какую-то сумму. Но половина квартиры несправедлива. Она ушла сама.
— Ушла из квартиры или из права собственности?
— Из квартиры.
Марина Сергеевна не выдержала:
— Ваша честь, она невзлюбила нашего Костю. Мальчик без угла, а она его на улицу!
— Мальчику сколько лет?
— Тридцать шесть.
— Для мальчика это серьёзный возраст.
Костя вскочил:
— Она устроила ад из-за творога!
Алла Викторовна положила флешку.
— Прошу приобщить аудиозапись: брат ответчика подтверждает, что регистрация обсуждалась как условие проживания.
Костя прошипел:
— Стукачка.
— Нет, Кость, — сказала Лида. — Просто я бухгалтер. Я сохраняю первичку.
Через два месяца квартиру продали. Роман пытался тянуть, потом занизить цену, потом предложил «оставить всё как есть». Лида уже не злилась. Злость перегорела и оставила холодную аккуратность.
За день до нотариуса он позвонил:
— Костя пропал.
— В смысле?
— У мамы занял деньги, у меня взял карту «на пару дней», снял тридцать тысяч и уехал с какой-то женщиной. Я не знаю, что делать.
— Заблокировать карту. Написать заявление. И впервые не бежать его вытаскивать.
— Он брат.
— Да. И это не спасательный круг. Это факт родства.
— Я из-за него тебя потерял.
— Нет. Из-за себя. Он просто проверил, где у тебя позвоночник. Выяснилось, что вместо него семейный шнурок.
— Мне стыдно, — сказал он после паузы.
— Это начало. Не результат, но начало.
У нотариуса Роман пришёл один — без матери, без Кости. Постаревший, похудевший, с лицом человека, который впервые сам вынес мусор и удивился масштабу.
— Костя нашёлся, — сказал он.
— Где?
— В Чебоксарах. Женщина его выгнала. Мама хотела забрать обратно, а я сказал нет.
— Правда?
— Да. Сказал: «Мам, я не центр реабилитации». Она рыдала. Я думал, умру от чувства вины. Не умер.
— Поздравляю.
— Не звучит как поздравление.
— А должно? Тебе тридцать девять. Ты впервые сказал маме «нет». Событие, конечно, но салют я не заказала.
Он устало усмехнулся.
— Лид, прости.
— Я тебя не ненавижу. Но прощение — это не ключ от двери. Это просто значит, что я больше не стою у этой двери с ломом.
— Я понял.
— Не уверена. Но это уже не мой ремонт.
Через четыре месяца Лида въехала в маленькую квартиру на последнем этаже старой девятиэтажки. Подъезд пах кошками и капустой, лифт вздыхал как пенсионер. Зато дверь была её. Ключи лежали в её сумке. В ванной висело одно полотенце. В холодильнике стоял творог, и никто не называл его кислым кирпичом.
Вечером телефон пикнул. Роман написал: «Костя снова просился ко мне. Я сказал нет. Просто хотел, чтобы кто-то знал, что я смог».
Лида ответила: «Хорошо. Только в следующий раз сам будь этим кем-то».
Через минуту пришло: «Учусь».
Она выключила звук, налила чай в кружку без пары и сказала вслух:
— Ну что, граждане временные жильцы, цирк закрыт. Дрессировщица уволилась.
А утром Лида проснулась не от чужого кашля, не от хлопка балконной двери, не от роликов про машины, а от солнца, которое нагло било прямо в лицо. Можно было купить шторы, можно было не покупать. Можно было завтракать творогом, можно пельменями, можно вообще лежать и смотреть, как пыль крутится в луче.
Мать написала: «Как первая ночь?»
Лида набрала: «Тихо. Непривычно. Хорошо».
Потом подумала и добавила: «И никто не курит на балконе».
Она открыла окно. Внизу дворник ругался с водителем, пахло мокрым асфальтом и кофе из ларька. Никакой новой жизни с фанфарами. Просто утро, её кухня, её ключи, её правила.
— За новых хозяев, — сказала Лида, подняла кружку и усмехнулась. — Наконец-то я одна в списке.
Конец.