Тася сидела в темноте.
Владимир умер минуту назад. Она не слышала — она знала. Вчера врач сказал: «Вряд ли до утра». Тася кивнула. А сейчас за окном только начинало сереть. Значит, он продержался почти до рассвета. Она выпрямила спину и положила руки на колени — не дрожали. Уже не дрожали.
Таисия не хотела никому говорить о смерти. Не потому, что боялась — а потому, что не могла вымолвить это слово. Оно застревало в горле колючим комком. Хотела тихонько попрощаться с Владимиром. По-своему. По-человечески. Завтра она уедет, похоронят его многочисленные родственники и сын. Её сын. А Владимиру она кто? Да никто. И это «никто» жгло сейчас больнее всего.
Влюбилась она во Владимира в молодости сразу. Ещё бы, красавец, спортсмен, весельчак — глянет, и сердце в пятки. А когда Тася забеременела, он сказал делать аборт. Сказал спокойно, будто речь шла о сломанном ногте. Но убивать ребёнка она не стала — не смогла, не позволило что-то внутри, живое, тёплое, что уже проснулось. Поехала к маме в деревню, надеялась на ласку, на «доченька, я с тобой». Мама была категорична: «Где нагуляла, туда поезжай. Не позорь мать на всю деревню».
Тася уехала, глотая горькую обиду. До родов ей разрешили жить в общежитии — в тесной комнатке с чужими запахами и чужими жизнями. А дальше должна была сама как-то устраиваться. Она тогда впервые поняла: никому не нужна. Никому на свете.
Что подвигло Владимира забрать Таисию из роддома — не известно. Может, мимолётная прихоть? Может, чувство вины? Тася не знала. Да и не спрашивала — боялась спугнуть это странное, нежданное счастье. Ребёнка он записал на себя, а жениться на Тасе не стал. И она промолчала. Приняла как данность — будто и не заслужила большего.
Тася жила в его большом доме, ступала осторожно, боялась наследить. Только Владимир не перестал жить холостяцкой жизнью — дом был для него гостиницей, а Тася — молчаливой прислугой. Мог не приходить домой и день, и два, и три.
Она тогда не спала ночами, вслушивалась в тишину, ждала шагов на лестнице. А когда он возвращался, в глазах его не было ни тепла, ни стыда. На вопросы Таисии всегда отвечал с ледяной усмешкой: «Что тебе ещё надо? Я тебя спас от позора. Ты должна мне ноги мыть и воду пить. Твоя задача еду готовить и рубашки стирать. Больше мне от тебя ничего не надо».
И она молчала. Снова молчала. Стирала, готовила, ждала. А внутри — тихонько и безнадёжно — теплилась любовь. Глупая, никому не нужная любовь. Которая дожила до этого утра. И сейчас, в темноте, наконец отпускала.
Так и жила Таисия словно лошадь в упряжке. Дом убирала до блеска, хотя никто никогда не сказал ей «спасибо». Сына растила — тихонько, без жалоб.
На работу ходила, где её никто не ждал, но где она была просто «Тася, принеси чаю, помой пол». Ей казалось, что так и надо. Что любовь — это когда терпишь. Что долг — это когда молчишь.
Когда сыну исполнилось пять, Владимир привёз в дом парализованную мать. Просто поставил у порога: «Вот. Теперь и за ней ухаживай». Таисия тогда заплакала — первый и последний раз при нём. Потом вытерла слёзы фартуком и принялась обувать свекровь в чистые тапочки. Она всё терпела. Она умела терпеть, как никто. Это было её проклятием и её гордостью.
Но когда Владимир начал рассказывать о своих женщинах — уже не стесняясь, со смаком, глядя в глаза, — в душе Таисии что-то треснуло. Он сидел за столом, сытый, гладкий, сыпал именами — Таня, Света, Ира, — а она мыла посуду и чувствовала, как её внутри режут острыми мелкими льдинками. Она не ревновала. Она понимала, что её уже нет в его мире как женщины. Она была функцией. Мебелью. И это было больнее, чем если бы он её ударил.
Три года она слушала эти рассказы. Три года улыбалась свекрови, которая шептала: «Сынок у меня хороший, это ты такая-сякая».
А потом умерла мать Таисии. Остался в деревне дом — маленький, покосившийся, с яблоней во дворе, под которой Тася в детстве пряталась от всего мира. «Уеду, — решила она тогда. — Соберу вещи — и в деревню. На свободу».
Но свекровь, как узнала, — завыла. По-настоящему с причитаниями, с мокрым платком. «Кто ж за мной ходить будет, парализованной? Ты ж мне как дочь…»
И заплакал сын, что в деревне ему придётся ходить пять километров в школу, что друзья здесь...
Таисия посмотрела на них — на чужую старуху и на своего мальчика, который уже смотрел на неё хозяйским взглядом отца. И сдалась. Опять пожалела не себя. Опять осталась. И в тот вечер, оставшись одна в ванной, долго смотрела на своё отражение — уставшее, серое. «Потом, — прошептала она. — Всё потом».
Сын рос. И с каждым годом отворачивался от неё чуть сильнее. К пятнадцати годам он смотрел на мать так, будто она прислуга, которую забыли рассчитать. «Не лезь в мою жизнь», — отвечал он на её «как дела?», и Тася каждый раз сглатывала этот ответ как горячую золу. Она видела в нём Владимира. То же лицо, ту же усмешку. И тихо ненавидела себя за то, что всё равно любит. По-собачьи. Безусловно.
Когда Таисия вышла на пенсию, она просто собрала вещи и уехала в деревню. Никто её не удерживал. Свекровь уже умерла. Сын даже не позвонил спросить, доехала ли. В деревне было хорошо. Тишина — не та злая тишина чужого дома, а своя, мягкая. Ставни хлопают на ветру. С утра петух. Вечером лягушки в пруду. Она сажала картошку, красила забор, спала по десять часов. И чувствовала, как оттаивает что-то внутри, как заживает многолетняя рана. «Вот так и проживу, — думала она. — Одна. Спокойно».
А потом знакомые сказали: «Володя-то твой жениться собрался. Женщину в дом привёл». У Таисии что-то ёкнуло под ложечкой — старая, забытая боль, тонкая, как рыбья кость. Она — ничего, приняла. «Пусть, — сказала себе. — Не мне же ревновать. Он мне никто». Но по ночам ворочалась всё равно. И не могла понять — от обиды или оттого, что чужая женщина теперь спит в её постели, на её стороне, где она восемнадцать лет лежала с открытыми глазами и слушала, как храпит Владимир.
Через два года позвонил сын. Требовательный, как всегда, без «здравствуйте»: «Приезжай. У отца инсульт. Парализовало. Дамочка его сбежала — не выдержала. Ухаживать некому».
Таисия в тот вечер долго сидела на крыльце, смотрела на закат и молчала. В груди боролись два зверя: один рычал «не езди», другой плакал «он же твой, он же твой». И она поехала. Конечно, поехала.
Прожила в том доме ещё пять лет — страшных, тяжёлых и впервые за всю жизнь — счастливых. Владимир не мог ходить, не мог говорить. Только слёзы бежали по щекам, когда он видел Таисию. Она его кормила с ложки, переворачивала, мыла, брила. И улыбалась — первый раз за все эти годы. Потому что теперь он не уходил к другим. Теперь он не рассказывал про Тань, Свет, Ир. Теперь он был только её. Беспомощный, молчаливый, с детскими глазами. И по ночам, когда он засыпал у неё на груди, Тася гладила его по седой голове и шептала: «Ну вот, Володя. Теперь ты никуда не денешься».
Она знала, что это неправильно. Что нельзя радоваться чужой беспомощности. Что счастье не должно быть таким — выморочным, как траурный венок. Но ничего не могла с собой поделать. Пять лет она была ему нужна. Пять лет он не мог сделать ей больно. Это было её время. Её победа.
А теперь — рассвет. За окном сереет небо, и где-то далеко запела первая птица. Тася сидит на кухне. Владимир только что умер. Тишина в спальне стала вечной. И в этой тишине она вдруг чувствует, как внутри неё отпускает какой-то невидимый палец, который держал её за горло много лет.
«Всё, — шепчет она. — Свободна».
Но вместо радости приходит пустота. Знакомая, давняя, вымощенная серой плиткой пустота. Кому она теперь нужна? Сыну? Тот позвонит, спросит про документы и бросит трубку. Себе? Себя она разучилась жалеть ещё в роддоме, когда мать сказала: «Где нагуляла — туда поезжай».
Тася встала, налила чайник. Сын приедет к обеду. Скажет, не глядя: «Похороны чтоб нормальные». Она кивнёт. Соберёт чемодан — старый, с оторванным колесом. Сядет на семичасовой автобус. В деревне дом ждёт. Яблоня. Лягушки. Там никого. Никто не предаст — некого. Никто не полюбит — незачем. Спокойно. И всё.