Через час нас собралось у избы Аникея девять мужиков. С ружьями, с топорами, с осиновыми кольями, которые молодой Гришка Лопаткин нарубил, пока я ездил за священником. Отец Власий приехал к рассвету, на телеге. Старый, седой, ему было под восемьдесят. Не сказал ни слова, только перекрестил каждого из нас и достал из мешка тяжёлую медную икону Богородицы — Казанскую, потемневшую от времени.
— Идите, — сказал он. — Я буду читать.
Аникеева изба стояла тёмная, с распахнутой дверью. В окно я разглядел: горница пуста. Стол, на котором мы пили, был перевёрнут. Бутыль с самогоном валялась на полу, и из неё всё ещё капало.
— Вошёл туда — ищи в чулане, — сказал я отцу. — Он туда уволок Полкана. Может, и сам там.
Мы вошли. Чулан был пуст. Только сухая собачья тушка лежала там же, где я её видел. Мужики, увидев Полкана, перекрестились в один голос.
Аникея в избе не было.
Мы вышли во двор. Отец Власий стоял у калитки, держал икону перед собой и читал — негромко, ровно, на старом церковном языке, какого я не понимал, но от которого по спине шёл озноб.
И тут Гришка крикнул:
— Глядите! На крыше!
Мы подняли головы. На коньке избы, на самом гребне, сидел Аникей. Сидел на корточках, как сидит большая ночная птица. Рубаха на нём была разорвана, и из прорехи торчали рёбра. И смотрел он на нас сверху, и глаза его светились тем же желтоватым огоньком.
Кто-то из мужиков выстрелил. Я услышал, как пуля чмокнула в дерево рядом с ним. Он не шелохнулся.
Тогда заговорил отец Власий — громче. И вот тут Аникей дёрнулся. Будто его ткнули раскалённым.
Он поднялся на крыше во весь рост. Тонкий, длинный, нелепый. И прыгнул — не вниз, а через улицу, на крышу соседней избы. Прыгнул как кошка прыгает: легко, бесшумно, через пять саженей. Мужики ахнули. Мы побежали следом.
Он уходил по крышам. От избы к избе, через всё Залужье, к лесу. Мы стреляли — пули в него попадали, я видел, как одна выбила щепу из его плеча, — но он не падал. Только дёргался и шёл дальше. А отец Власий бежал за нами, насколько мог, и читал, читал, читал.
У последней избы Аникей спрыгнул на землю. Опустился на четыре конечности — и тут я увидел, что бежит он не как человек, а как зверь. Спина выгнута, локти вывернуты. Шея вытянута. Так бегут пауки, или нет — так бегут крысы, если их вспугнуть в подполе.
Он добежал до кромки леса, до самой первой сосны. И там обернулся.
Я никогда этого не забуду. Мне сейчас восемьдесят четыре года, я схоронил жену, схоронил старшего сына, я знаю, как выглядит горе. Но того лица, что обернулось к нам у первой сосны, я не забыл и не забуду до самой смерти.
Это уже не было лицо Аникея. Кожа на нём треснула, как трескается старая кора. И сквозь трещины смотрело что-то ещё. Что-то другое. Древнее. Оно увидело отца Власия с иконой — и ощерилось. Зубы у него были в три ряда, и между ними тянулись нити слюны.
Потом оно опустилось на четвереньки и ушло в туман. Туман сомкнулся за ним беззвучно, как вода.
✦ ✦ ✦
На том месте, где оно скрылось, мужики на следующий день вкопали крест. Тяжёлый, дубовый, в три человеческих роста. Отец Власий освятил его и сказал:
— Покуда крест стоит — оно к нам не сунется. А упадёт — глядите в оба.
Крест стоит до сих пор. Я был там в позапрошлом году, когда возил правнуков на родину. Покосился, конечно, чёрный весь, но стоит. И мох на нём растёт — а это, говорят, добрый знак: значит, дерево живое, не отдало силу.
Аникея больше никто в Залужье не видел. И слава Богу.
Только вот что я вам скажу напоследок. Каждый год — каждый, без исключения, — в августе, в районе Спаса, в соседних деревнях кто-нибудь да помрёт странно. То старуха одинокая, то бобыль какой, то корова в стойле. Высохнут — как трава на меже к концу июля. Будто кто пройдёт мимо и заберёт не жизнь, а самую её сердцевину. Оболочку оставит, а сердцевины — нет.
Бабка моя умерла в семьдесят четвёртом. Перед смертью позвала меня и сказала:
— Митя. Помнишь Аникея?
— Помню, — сказал я. — Как такое забудешь.
— Так вот, Митя. Запомни и передай детям. Оно не ушло. Оно спит. Оно всегда спит — пока кто-нибудь дурной не залезет в Вдовье болото и не разбудит. Болото это — не вода. Это крышка. А под крышкой — то, чему имени уже нет.
Я кивнул тогда. Думал — старуха перед смертью бредит.
А теперь, через полвека, сижу на веранде, гляжу, как правнук во дворе пинает мяч, и всё думаю, всё думаю одну и ту же мысль.
Зачем туда полез Аникей? Сорок лет ходил мимо — и не лез. А на сорок первый — полез. Что его туда позвало?
Бабка говорила: оно спит. Но, может, оно и во сне умеет звать. Тоненько так, как комар у уха. Чтобы ты сам пришёл. Сам.
А ты идёшь и думаешь, что это ты идёшь.
✦ ✦ ✦
Если случится вам ехать через Вологодчину на север, и попадётся вам глухой просёлок, и в конце его — деревня в десять дворов, с покосившимся крестом у леса, — не останавливайтесь. Проезжайте мимо. Не пейте там воды из колодца. Не ночуйте.
И если на лавочке у крайней избы будет сидеть старик и подзовёт вас — не подходите.
Я вас предупредил.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или
копировании данного материала обязательно указание авторства и
размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное
использование публикации будет преследоваться в соответствии с
действующим законодательством.