Одно маленькое средство может стать спасением или окончательным приговором для всех, кто к нему прикоснулся.
Пока Нигяр передает запретный дар из рук в руки в полумраке коридоров, тень её самого опасного врага уже накрывает Эски-Сарай.
Глава 22. Западня
Ступени скрипели, как всегда. Нигяр спускалась медленно, и каждый шаг отдавался в камне глухим эхом. Лампа в руке качалась, тени метались по стенам подвала, путались в углах, цеплялись за низкий свод.
Внизу пахло сухой мятой, шалфеем и спиртом. Запах резал ноздри и прояснял голову, точно холодная вода.
Якуб стоял у стола, перетирая что-то в ступке. Услышав шаги, поднял голову. Улыбка тронула его губы, едва заметная, тёплая. Он не спрашивал, зачем она пришла. Когда Нигяр спускалась в подвал, это всегда было важно.
– У госпожи опять мигрень? – спросил он.
– Да. Но это не всё.
Она поставила лампу на край стола. Свет упал на его руки с въевшимися следами трав. Руки, которые она знала теперь лучше, чем собственное лицо. Которые перевязывали её, держали её, гладили волосы в темноте.
– Рассказывай, – сказал Якуб.
Нигяр говорила тихо и быстро. О том, как Джансель пришла к ней ночью. О том, что Айше носит ребёнка, и ребёнок не от султана. Что один из евнухов-надзирателей надругался над девушкой, когда её вели на халвет. Что она прячет живот и перестала есть. Что, если Мехмед-ага узнает, Айше отправят к праотцам. И не просто отправят, а сперва сломают.
Якуб слушал, не перебивая. Лицо его становилось всё темнее. Когда она замолчала, он долго смотрел на свои руки, будто искал в них ответ. Потом поднял глаза.
– Сколько месяцев?
– Третий. Может, четвёртый. Живот уже видно.
– На таком сроке снадобье опасно. Очень опасно. Она может не выдержать. Может начаться горячка.
– Ты можешь помочь?
– Могу. Но ты должна понимать: если что-то пойдёт не так, её не спасти. И тех, кто дал ей снадобье, тоже.
– Я понимаю. Я всё понимаю.
Якуб кивнул.
Он повернулся к полкам и начал снимать склянки. Одна за другой они выстраивались на столе: тёмное стекло, светлое, зелёное, синее. Нигяр смотрела, как он работает. Каждое движение было точным, выверенным, без единого лишнего жеста. Он отмерял травы, взвешивал на маленьких весах, растирал в ступке. Залил смесь спиртом, поставил на огонь.
В подвале запахло горько и пряно, как в аптеке старого Бедестана. Запах был тревожным, и Нигяр почувствовала, как сжались пальцы. Она доверяла этим рукам. Она доверяла ему.
– Ты делал такое раньше? – спросила она.
– Да. Несколько раз. Девушки приходили тайком, ночью, умоляли помочь. Я не спрашивал имён. Просто делал.
– Ты рисковал жизнью.
– Я врач, Нигяр. Я не выбираю, кому помогать.
Она смотрела на него и думала о том, что этот человек, чужак из далёких краёв, стал для неё ближе, чем кто-либо за последние двадцать лет. Ближе, чем Хюррем, которой она служила. Ближе, чем Джансель, которую она берегла. Ближе, чем горы, которые снились ей по ночам.
– Если что-то пойдёт не так, – сказал Якуб, не оборачиваясь, – они придут за мной. Но ты должна знать: я не жалею. Ни о чём.
Нигяр подошла к нему. Встала рядом. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела, запах его кожи: чистый, без мускуса, без розовой воды. Просто человек. Просто мужчина, который готов уйти в вечность ради неё и ради девушки, которую никогда не видел.
– Я тоже не жалею, – сказала она.
Он обернулся. Их глаза встретились. В этот миг между ними не было ни гарема, ни Мехмеда-аги, ни страха. Только правда. Только двое, которые знают, что яблоко уже сорвано.
---
В кабинете Мехмеда-аги горела лампа. Утро выдалось серым, и света, проникавшего сквозь узкое окно, едва хватало. Он зажёг фитиль и смотрел на пламя. Огонёк подрагивал, словно тоже чего-то боялся.
Мехмед-ага чувствовал неладное. Опыт, чутьё, тридцать лет службы не подводили. Что-то происходило в гареме. Что-то, что ускользало от прямого взгляда, но оставляло следы, как зверь, прошедший по мокрой траве.
В дверь постучали. Три коротких, один долгий. Он поднял голову.
– Войди.
Шпионка скользнула внутрь. Бледна, спокойна. Никогда не выказывала волнения. Он ценил её за это.
– Говори.
– Калфа спустилась в подвал к лекарю. Она там уже больше получаса.
– Что она сказала, когда шла?
– Ничего, ага. В руках был пустой поднос. Стражнику у лестницы сказала, что идёт за снадобьем от мигрени для госпожи.
Мехмед-ага задумался. Снадобье от мигрени. Предлог хороший. Слишком хороший. Хюррем действительно страдала мигренями. Якуб действительно готовил для неё лекарства. Но обычно это занимало десять минут.
Полчаса не нужны для снадобья от мигрени. Полчаса нужны для чего-то другого.
– Продолжай следить, – сказал он. – И удвой внимание к рыжей и её подруге. Что-то происходит, и я хочу знать, что именно.
– Да, ага.
Шпионка исчезла. Мехмед-ага остался один. Он взял перо, обмакнул в чернила и написал на чистом листе: «Калфа. Подвал. Мигрень. Полчаса». Подумал и дописал: «Рыжая. Айше. Следить».
Тридцать лет он выстраивал порядок в этих стенах. Следил за тем, чтобы каждый ключ висел ровно, чтобы каждый шаг отдавался правильным эхом, чтобы каждая трещина была заделана до того, как станет провалом. И вот теперь одна калфа, рыжая девчонка и лекарь-чужеземец грозили обрушить всё.
Он не позволит. Он никогда не позволял.
– Скоро, – сказал он тишине. – Очень скоро.
---
В подвале Якуб закончил работу. Он перелил тёмную жидкость в маленькую склянку из зелёного стекла. Закупорил пробкой. Протянул Нигяр. Их пальцы встретились, и на мгновение он задержал её руку в своей.
– Дай ей это за час до рассвета, – сказал он. – Раствори в воде. Пусть выпьет залпом. Не давай ей есть после полуночи. Если начнётся боль, пусть лежит и не двигается. Если пойдёт кровь, приложи холод к животу. И молись.
– А если не остановится?
– Тогда я ничем не смогу помочь. И никто не сможет.
Нигяр сжала склянку. Стекло было холодным, а внутри него пульсировало что-то, чему не подобрать слова. Не надежда, нет. Не отчаяние. Что-то между.
– Я приду завтра, – сказала она. – Расскажу, как всё прошло.
– Не приходи.
Голос его стал жёстче.
– За тобой следят. Если Мехмед-ага узнает, что ты была здесь два дня подряд, он сложит кусочки быстрее, чем мы успеем сделать хоть что-то. Жди. Я сам найду способ передать весть.
– Как?
– Через Джансель. Она не под подозрением. Пока.
Нигяр кивнула. Ей хотелось остаться здесь, в подвале, среди склянок и сухих трав, рядом с ним. Но нельзя. Время утекало. Шпионка ждала. Мехмед-ага ждал. Весь дворец ждал, когда они оступятся.
– Я пойду, – сказала она.
– Иди. И будь осторожна.
Она поднялась по ступеням. У двери обернулась. Якуб стоял у стола, и лампа освещала его лицо. Он улыбнулся. Спокойной, светлой улыбкой. Так улыбаются люди, которые приняли решение и больше не боятся.
Нигяр вышла в коридор. Склянка холодила ладонь. У лестницы стоял новый стражник. Он проводил её взглядом, и она чувствовала его спиной, между лопаток, как холодное пятно. Шаг был ровным, размеренным, как всегда. Но внутри всё сжалось.
Джансель ждала у двери в дортуар, прижавшись к стене. Глаза у неё были красными от недосыпа, но смотрели твёрдо.
– Вот, – Нигяр протянула склянку. – За час до рассвета. Растворить в воде. Выпить залпом. Не есть после полуночи. Если будет боль, пусть лежит. Если пойдёт кровь, холод на живот. Поняла?
– Поняла.
– Если что-то пойдёт не так…
– Я знаю. Никто не должен знать, откуда снадобье.
Нигяр кивнула. Она хотела что-то добавить, но слов не было. Просто сжала плечо Джансель, коротким тёплым жестом, и пошла дальше.
---
В кабинете Мехмеда-аги было темно. Лампа погасла, масло кончилось. Но он не стал зажигать новую. Темнота была уместна. В темноте хорошо думать. В темноте хорошо ждать.
За дверью послышались шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Так ходит только одна женщина во всём Эски-Сарае. Нигяр. Она прошла мимо, и шаги стихли.
Мехмед-ага улыбнулся. Уголком губ. Тонко. Холодно.
Продолжение завтрав 7:00
«Теперь осталось только подсечь, – подумал он. – Они уже мои».
Поразительно, как легко сострадание превращается в ловушку в руках того, кто привык играть чужими судьбами. Методы Мехмеда-аги в этой ситуации вызывают гораздо больше эмоций, чем его мнимая преданность порядку.