Одно неосторожное решение превратило тихую ночь в гареме в настоящий кошмар под надзором стражи.
Пока надежда на спасение таяла вместе с последними минутами темноты, враг уже стоял на пороге с неоспоримыми уликами в руках.
Глава 23. Последний вздох Айше
Ночь в дортуаре была глухой и беззвёздной.
Лампа у двери давно погасла, и только слабый отсвет из коридора просачивался сквозь щель под дверью, ложась на пол тусклой жёлтой полосой. Джансель тронула Айше за плечо.
– Пора.
Айше открыла глаза. Она не спала. Лежала на спине, прижав ладони к животу, и смотрела в потолок, где тени от решётки складывались в узор, похожий на клетку.
Лицо её в полумраке казалось серым, как старая бумага. Джансель помогла ей сесть. Достала из-под циновки склянку, откупорила. Запахло горько и пряно, как из лекарского подвала.
Жидкость, влитая в чашу с водой, стала мутной, зеленоватой.
– Пей залпом, – прошептала Джансель. – Как велел лекарь.
Айше взяла чашу обеими руками. Пальцы дрожали так, что вода пошла рябью. Она поднесла край к губам. Выпила. Поморщилась. Губы сжались в тонкую белую линию.
– Горько.
– Так надо. Ложись теперь. Я буду рядом.
Айше легла. Джансель придвинулась ближе, накрыла её своим одеялом. Тишина вокруг была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Где-то далеко, за стенами Эски-Сарая, кричали чайки. Голоса их разносились резко и тревожно, как перед бурей, хотя никакой бури в эту ночь не было.
Боль пришла через полчаса.
Айше вскрикнула сдавленно, закусив край одеяла. Тело её скрутило, колени подтянулись к животу. Джансель прижала ладонь к её лбу. Кожа была горячей, влажной от пота.
– Дыши. Дыши. Я здесь.
Айше дышала. Часто, рвано, со всхлипами. Боль то отступала, то возвращалась, волна за волной. Джансель держала её за руку, считала вдохи. Раз. Два. Три. На четвёртом Айше затихла.
– Кажется, прошло, – прошептала она. – Легче.
– Хорошо. Спи.
Айше закрыла глаза. Дыхание стало ровнее. Джансель сидела рядом, не отпуская её пальцев. Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. В какой-то момент её собственная голова опустилась на циновку, и она провалилась в сон, тяжёлый и глухой, как в воду.
Проснулась от холода.
Рассвет только занимался. Серый свет сочился сквозь решётку. Джансель села, потянулась. Замерла.
Циновка Айше была пуста.
Одеяло скомкано, край свешивался на пол. Склянка из-под снадобья лежала на боку, и от неё ещё тянуло горьким.
– Айше? – позвала она тихо.
Тишина. Другие девушки спали, закутавшись в одеяла.
Джансель поднялась. Прошла между циновок. Заглянула в угол у двери. Пусто. Холод, который разбудил её, стал глубже. Острее. Она вышла в коридор. Лампы горели через одну, тени лежали на мраморе длинными дрожащими полосами. Пахло сырым камнем и горелым маслом. Её шаги отдавались гулко, как в пустой мечети.
Дверь в хамам была приоткрыта.
Джансель толкнула створку. Внутри стояла тишина. Пар не поднимался над чашами: хамам не топили с вечера. Вода в бассейне была гладкой и неподвижной.
И розовой.
Цвет был слабым, едва заметным, как разбавленное вино. Джансель подошла ближе. Сердце колотилось в горле, удары отдавались в висках. Она заглянула в бассейн.
Айше лежала на дне. Волосы расплылись вокруг головы тёмным венком. Глаза были открыты и смотрели вверх, сквозь толщу воды, сквозь розовый туман. Руки раскинуты. Рот приоткрыт.
Джансель закричала.
Крик вырвался сам, без её воли, пронзительный и дикий, заметался между мраморных стен, ударился о купол и вернулся обратно. Она схватилась за край бассейна. Пальцы скользнули по мокрому камню. Колени подогнулись. Она закричала снова.
Служанки прибежали первыми. Одна за другой вбегали в хамам, замирали у входа, закрывали рты ладонями. Кто-то заплакал. Кто-то побежал за калфой. Кто-то застыл, не в силах отвести глаз от розовой воды.
Потом пришла Нигяр.
Вошла быстро, без бега. Увидела Джансель на коленях. Увидела воду. Увидела тело. Лицо её не дрогнуло. Только глаза стали глубже и темнее, как Босфор перед штормом. Она подошла к бассейну. Посмотрела на Айше. Долго. Потом закрыла глаза и стояла так несколько ударов сердца.
– Вытащите её, – сказала глухо.
Служанки задвигались. Одна заплакала громче. Другая пошла за тканью, чтобы укрыть тело. Третья побежала докладывать Мехмеду-аге.
Джансель поднялась с колен. Ноги дрожали. Она подошла к Нигяр вплотную. Глаза у неё были красными и сухими: она выплакала всё за эти минуты, и слёз не осталось.
– Ты, – сказала она. Голос был хриплым, срывающимся. – Ты сказала, что поможет. Ты сказала, что она выдержит.
– Я сказала правду, – ответила Нигяр. – Я предупредила, что снадобье опасно. Что может не сработать.
– Она ушла! Ушла из-за твоего снадобья! Ты обещала!
Нигяр смотрела на неё. Лицо было каменным. Только жилка на виске пульсировала, единственный признак того, что за этим камнем кто-то жив.
– Я не обещала спасения, – сказала тихо. – Обещала попытаться. Мы попытались. Этого оказалось мало.
– Мало? – Джансель шагнула вперёд. – Ты слышишь себя? Айше нет больше. Нет! Она была мне как сестра. А ты говоришь «мало»?
– Я говорю правду. И ты знаешь, что это правда. Ты сама просила меня. Ты знала, что другого пути нет.
– Я думала, ты спасёшь! Я думала, ты всё можешь! Я думала...
Голос сорвался. Она прижала ладонь ко рту. Плечи тряслись. Нигяр стояла неподвижно. Она хотела подойти, коснуться её плеча, но что-то остановило. Может быть, выражение глаз Джансель. Может быть, собственное бессилие перед тем, чего не исправить.
Мрамор холодил ноги сквозь ткань.
Нигяр опустилась на колени у бассейна и смотрела на розовую воду. В висках стучало. Она смотрела туда, где только что лежала Айше, и думала, что эта вода пахнет так же, как в тот день, когда ушла Гюль-хатун.
И как в тот день, когда Лейла упала на колени перед строем. И, наверное, как в тот день, когда первую женщину отправили к праотцам в этом гареме, много лет назад, ещё до того, как Нигяр сюда попала.
Розовая вода. Всегда розовая вода.
Ею мыли мрамор после казней. Ею обмывали тела. Ею пытались перебить запах, который невозможно перебить. Теперь Айше лежала где-то там, за дверью, накрытая тканью, и от неё пахло розами. Так же, как от всех.
Гарем забирал женщин и возвращал их земле, пропитанных одним и тем же ароматом. Ароматом, который преследовал Нигяр с первого дня. Который она возненавидела больше всего на свете.
Она поднялась. Ноги держали плохо, но она заставила их идти. Вышла в коридор. Там уже стояли двое стражников. Один из них, новый, с маленькими глазами, шагнул к ней.
– Приказ аги. В каморку, калфа.
– Знаю. Иду.
Она шла по коридору, стражники шли следом. Их шаги были тяжёлыми, громкими. Её – бесшумными, как и всегда. Она думала о Джансель. О том, как та посмотрела на неё у двери хамама.
В этом взгляде была ненависть. Или боль. Или то и другое, сплавленное намертво, как медь с оловом. Нигяр понимала. Джансель потеряла единственную подругу и винила в этом её.
Что ж. Она имела право. Нигяр сама себя винила.
Каморка. Дверь закрылась. Снаружи щёлкнул засов. Тишина. Она осталась одна. Опустилась на циновку. Достала из тайника мешочек с травой. Развязала. Вдохнула.
Трава пахла дымом и хвоей. И васильком. Запах был слабым, почти выдохшимся, но всё ещё держался. Как память. Как надежда. Как последнее, что у неё осталось от гор.
---
Мехмед-ага вошёл бесшумно.
Остановился у двери хамама. Окинул взглядом всё разом: розовую воду, тело на мраморе, плачущих служанок у стены, Нигяр и Джансель, стоящих друг напротив друга. Лицо его не выражало ничего. Он подошёл к бассейну. Посмотрел на Айше.
– Когда нашли? – спросил, не оборачиваясь.
– Только что, – ответила одна из служанок. – Рыжая закричала. Мы прибежали. Она уже... была там. В воде.
– Кто ещё знает?
– Только те, кто здесь. И те, кого послали за тканью.
Мехмед-ага кивнул. Обернулся к Нигяр. Взгляд его был долгим, тяжёлым, точно он взвешивал её на невидимых весах. Перевёл глаза на Джансель.
– Что ты делала в хамаме до рассвета?
– Искала её, – ответила Джансель. – Проснулась, её не было. Пошла искать.
– Почему она могла пойти в хамам?
– Не знаю.
– Ты что-то знаешь, – сказал Мехмед-ага. Голос его не стал громче, не стал жёстче. Он всегда был таким: ровным, скрипучим, как несмазанная петля. – Что-то, о чём молчишь.
Джансель опустила голову. Она не могла сказать правду. Правда отправила бы к праотцам оставшихся. Нигяр. Якуба. Её саму. Молчание было единственным щитом.
– Хорошо, – сказал Мехмед-ага. – Тогда я спрошу иначе.
Он обернулся к страже, собравшейся у входа.
– Обыскать подвал лекаря. Калфу Нигяр в каморку, выставить стражу. Рыжую под надзор. Не выпускать из дортуара.
Стражники задвигались. Нигяр не шелохнулась. Она стояла, опустив руки, и смотрела в одну точку. За окном, над Босфором, медленно поднималось солнце. Свет его был холодным и не грел.
Джансель увели. Она обернулась у двери. Взгляд её встретился со взглядом Нигяр. В этом взгляде было всё: боль, обвинение, обида. И ещё что-то, чего Нигяр не смогла прочитать. Может быть, прощание.
Дверь закрылась.
За ней послышались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Мехмед-ага возвращался в свой кабинет, чтобы отдать следующий приказ.
Продолжение завтра 8:00
Жертва ради спасения другого порой оборачивается крахом для всех участников этой опасной игры.
Преданность Нигяр и Джансель прошла самую суровую проверку, итог которой заставляет содрогнуться от несправедливости происходящего.