В дверь позвонили робко, нерешительно – как будто заранее извиняясь.
Костя замер над клавиатурой. Персонаж на экране застыл с занесённым мечом. Потом мальчик тяжело вздохнул, вышел из игры и поплёлся в прихожую.
Сомнений не было. Так звонила только тётя Вера с третьего этажа – тихо, виновато, словно каждым нажатием просит прощения за то, что существует.
Родители запрещали открывать дверь, когда Костя оставался один. Мама повторяла утром, папа – вечером, оба вместе – в выходные. Десять лет, никому, никогда.
Но Костя был сын своего отца. А отец, тридцатипятилетний Павел, тоже не мог не открыть тёте Вере. Никогда не мог. Сколько Костя себя помнил.
В последнее время из-за этого дома часто ссорились.
Костя видел, как это происходит: мама уютно завернулась в плед, прижималась к папе на диване, брала пульт, щурилась на экран – и в этот момент раздавался звонок. Папа вставал. Мама смотрела ему в спину. Плед сползал.
Костя не понимал, почему это злит маму. Тётя Вера приходила ненадолго, садилась на кухне, разговаривала с папой, уходила. Ничего страшного, казалось бы.
Но мама каждый раз потом долго гремела посудой.
Костя прошёл по коридору и, потянувшись к замку, спросил:
– Кто там?
– Это я, тётя Вера, – отозвался негромкий голос. – Извини, что беспокою.
Костя открыл дверь.
Соседка стояла на пороге в аккуратном сером кардигане, с маленькой сумкой в руках – кажется, взяла просто чтобы было куда смотреть. Увидела Костю и растерялась.
– Папы нет, – сказал Костя. И добавил, подумав: – И мамы тоже. В магазин уехали.
– А, – тихо сказала тётя Вера. – Понятно.
Она не уходила. Переступала с ноги на ногу, смотрела мимо Костиного плеча – в глубину квартиры, где горел свет и работал компьютер. В её глазах было что-то такое, от чего у Кости сжалось под рёбрами.
Он вспомнил, как папа всегда говорил в этот момент. Вспомнил точно – интонацию, паузу, даже то, как папа чуть наклонял голову.
– Ой, хорошо, что пришли, – сказал Костя папиным голосом. – Новостей-то сколько. Проходите, Вера Николаевна.
Тётя Вера часто заморгала. Потом улыбнулась – быстро, благодарно, смущённо – и вошла в квартиру.
***
Папа всегда вёл тётю Веру на кухню. Туда и пошли.
Тётя Вера привычно прошла к окну и села на старую деревянную табуретку. В семье её давно называли "тётивериной" – так и говорили: "Костя, принеси тётиверину табуретку".
Табуретка чуть шатковалась на одной ножке, и тётя Вера всегда садилась аккуратно – знала её особенности. Костя сел напротив, на большой кожаный стул с потёртыми подлокотниками. Здесь всегда сидел папа.
Помолчали.
Костя смотрел на тётю Веру. Небольшая, аккуратная, волосы убраны назад, руки сложены на сумке. На вид – обычная пожилая женщина. Но что-то в ней всегда было такое... тихое. Не спокойное, а именно тихое – как комната, из которой вынесли всю мебель.
Потом он вспомнил, что папа никогда не молчал дольше минуты. Всегда начинал разговор. И Костя, сощурившись, поглядел в окно – туда, куда смотрел папа – и произнёс фразу, которую однажды услышал проходя мимо кухни:
– Вот представьте, Вера Николаевна, такая картина...
Тётя Вера чуть подалась вперёд.
Костя сделал паузу – как папа.
– Стоим мы на лестнице. И она кричит: "Тряпка! Тряпка!"
– На какой лестнице? – осторожно спросила тётя Вера.
– В школе. На главной, где все бегают на большой перемене.
– Учительница тебе это кричит?
Костя кивнул.
– Прямо при всех?
– Ага. Схватила за рукав и кричит. Все остановились смотреть.
Тётя Вера выпрямилась. Руки чуть сжались на сумке.
– Что же надо сделать, чтобы так кричать на ребёнка?
– Вот и я думаю, – серьёзно ответил Костя. – Вам как кажется – так можно?
– Нельзя, – твёрдо сказала тётя Вера. – Даже если ты что-то сделал неправильно – учительница обязана говорить с тобой один на один. Не кричать при всех. Так нельзя, Костя.
Костя выдохнул. Что-то в груди отпустило. Он и сам это чувствовал – но нужно было, чтобы кто-то взрослый сказал вслух.
– Расскажи, что случилось, – попросила тётя Вера.
– Витька написал контрольную по английскому – почти без ошибок. А Марь Иванна решила, что он списал. Поставила двойку.
– Почему?
– Потому что он раньше ничего не понимал. Совсем. Ну, как вы понимаете по-английски? Hello, goodbye...
– Понимаю чуть больше, – в глазах тёти Веры мелькнуло лукавое.
– Ну вот. А Витька даже этого не знал. И вдруг – раз, и хорошо написал. Она и решила, что списал.
– А он не списывал?
– Нет. Мы вместе учили. Я видел.
– Понятно, – сказала тётя Вера. И вдруг, глядя в окно, произнесла ровно на чистом английском: – Look, look what the crow is doing up in that tree. What a sly bird.
Костя захлопал глазами.
Тётя Вера повернулась к нему и улыбнулась – тепло, по-настоящему:
– Понял?
– Про ворону что-то... – Костя смотрел на неё с изумлением. – Вы что, как наша Марь Иванна?
– Нет. Я пенсионерка. Просто помогала дяде Саше и сыну. Они переводчиками были. Наберут работы – я и помогала. Сама не заметила, как выучила.
– Дядю Сашу я помню, – сказал Костя. – Немного.
– Да, – коротко сказала тётя Вера. Улыбка сошла. – Он был хороший человек.
Помолчали.
– А сын ваш? – спросил Костя. – Он с вами не живёт?
Тётя Вера стала меньше. Плечи опустились, взгляд ушёл.
– Нет, – тихо сказала она. – Не живёт. И не приезжает.
– Почему?
Тётя Вера не ответила сразу. Смотрела мимо Кости – в окно, где темнело декабрьское небо.
Костя не торопил. Он умел молчать.
– Так бывает, – сказала она наконец. – Люди разъезжаются. Жизнь разная.
– Он знает, что вы одна?
– Знает.
Помолчали. За окном проехала машина, мазнула светом по потолку.
– Вы бы написали ему. Или позвонили.
– Писала, – тихо ответила тётя Вера. – Звонила.
Больше она ничего не добавила. Костя тоже ничего не сказал – понял, что добавлять нечего.
В дверь позвонили четыре раза, быстро и отрывисто. Мама.
Тётя Вера встала мгновенно. Одёрнула кардиган, взяла сумку.
– Здравствуйте, – сказала она входящей Наташе. – Извините, я на минуточку. Всё, Костя, держись. Если с английским нужна помощь – говори.
Костя кивнул.
Мама резко захлопнула дверь. Повернулась.
– Это же надо. Хозяев нет, а она тут как тут.
– Ну я-то был, – сказал Костя.
– Тоже мне, адвокат нашёлся, – фыркнула мама. Голос был не злым, а усталым и раздражённым. – Что случилось вообще?
***
Когда вернулся папа, мама уже была на кухне, и голос у неё был тот самый – тихий и напряжённый, хуже крика.
Костя слышал, как она гремит чем-то – не посудой, а чем-то, что под руку попалось. Когда мама сердилась по-настоящему, она не кричала. Брала первое попавшееся и переставляла с места на место. Чашку. Солонку. Крышку от кастрюли. Ставила обратно, брала снова.
– Тётя Вера приходила, – сказал Костя папе.
Папа снял куртку, повесил на крючок. Посмотрел на Костю, потом на закрытую кухонную дверь – оттуда доносился звук переставляемой крышки – и тихо кашлянул:
– Ты это... иди уроки делай, Кость.
– Я давно сделал.
– Погуляй тогда.
– На улице темно.
– Тогда в комнате побудь, – сказал папа мягко, но так, что дальнейших вопросов не предполагалось.
Костя сделал вид, что пошёл. Прошёл три шага, дождался, пока папа зайдёт на кухню, и встал за дверным косяком.
Он рос наблюдательным. Папа говорил – хорошее качество. Мама – "совать нос не в своё дело". Сейчас Костя совал нос и знал это, но не уходил: что-то в этом вечере было важным. Он не понимал что, но чувствовал – под рёбрами.
– То есть тебе это кажется нормальным? – голос мамы. – Приходить в чужой дом?
– Прояви милосердие, – устало сказал папа. – Человеку рядом плохо. Притвориться, что не замечаем?
– Я не прошу притворяться. Я прошу, чтобы у нас был один вечер без неё.
– Наташ...
– Нет, послушай. – В мамином голосе что-то дрогнуло. – У нас нет времени поговорить, побыть вместе. Только свободная минута – она тут как тут.
– Она одна, – тихо, но твёрдо сказал папа. – Дяди Саши нет. Сын перестал выходить на связь. Совсем одна. Некому позвонить, некому сказать – как ты там.
Короткая тишина.
– Помнишь, как мы въехали сюда? – продолжил папа. – Денег только на еду, Костя маленький, ты его купала и воду не закрыла – их затопила.
– Помню, – глухо сказала мама.
– Дядя Саша с тётей Верой поднялись, посмотрели. Не орали, не угрожали. Осмотрелись, вздохнули. Дядя Саша спрашивает: "Осилишь помочь?" Я говорю – осилю. "Ну приходи, – говорит, – когда сможешь. Окажешь посильную помощь жителям затопленных регионов". И улыбается. Оба. А мы их затопили.
Мама молчала.
– Я приходил, суетился. А всё основное он делал. Домой я возвращался с пирожками, которые тётя Вера пекла, пока мы возились. Ты хлопала за обе щёки.
– Паша...
– Скажи мне: что нам теперь делать? Сделать вид, что забыли?
Пауза тянулась долго.
– А Деда Мороза, – вдруг сказал папа, – в этом году откуда возьмём?
Костя вытянулся в струну.
– Чего? – не поняла мама.
– Деда Мороза. Кто придёт на Новый год? Дядя Саша каждый год приходил. Ты не знала?
Молчание.
– Это был он? – тихо спросила мама.
– Он.
Ещё молчание. Потом мама сказала что-то совсем тихо – Костя не расслышал. И ещё что-то. Голос у неё был уже другой.
За дверями коридора было темно. Костя стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как у него стучит сердце – быстро, громко, почти слышно в темноте.
***
Значит, дядя Саша.
Те глаза из-под красной шапки. Смеющиеся, с хитрецой. Костя столько раз пытался вспомнить – кого же они ему напоминают. Кого-то до боли знакомого, кого он точно видел раньше, но никак не мог поймать это ощущение, как ловишь слово, которое крутится на языке.
Значит, вот кого.
Дядя Саша с третьего этажа. Который жил прямо под ними. Который улыбался тем, кто его затопил, – и говорил «окажешь посильную помощь жителям затопленных регионов» с такой интонацией, будто им вместе очень повезло.
Каждый год он надевал красную шапку, брал мешок и поднимался на один этаж выше. Каждый год маленький Костя открывал ему дверь и совершенно искренне не понимал, кто это.
Костя сполз по стене и сел прямо на пол коридора. Колени сами подтянулись к груди. Он сидел в темноте, и было одновременно смешно и больно – тоже странная смесь, похожая на ту, что он чувствовал за новогодним столом, но острее.
Смешно – потому что он правда не узнавал. Каждый раз. Сколько себя помнил.
Дед Мороз приходил всегда в один и тот же момент – когда уже почти выключили свет в коридоре и Костя стоял в пижаме и думал, что вот, Новый год уже начался, а Деда Мороза всё нет.
И тут звонок в дверь. Папа открывал, и на пороге стоял он – в красной шубе, с мешком, с белой бородой из ваты, которая каждый год чуть съезжала набок. Входил, садился на стул, начинал спрашивать – как учёба, слушается ли мама, что хочет на праздник.
И знал всё. Абсолютно всё. Про оценки, про то, что Костя сломал мамину чашку и спрятал осколки в мусор, про то, что он хотел велосипед но не говорил вслух потому что велосипед дорогой.
Зайцы и ёжики всё рассказывают, объясняла бабушка Оля.
Оказывается, сосед.
Больно – потому что дяди Саши давно нет рядом. И некому больше подниматься на один этаж выше. И в этом году Дед Мороз не придёт – и в следующем не придёт тоже. Это папа имел в виду, когда спрашивал откуда возьмут.
Костя посидел ещё немного в темноте. Потом вытер лицо рукавом. Из оцепенения его вывел телефон – заиграла мелодия, которую он поставил на Витьку.
Он поднял трубку.
– С домашкой по английскому можешь помочь? – сказал Витька. Это был их пароль. Означал: у меня дома что-то происходит, приходи быстро.
За Витькиным голосом грохотало и кричало что-то многоголосое.
– Я к Витьке, – крикнул он уже из коридора. Мама что-то ответила – он не расслышал, но по голосу понял: можно.
Он ещё не знал, что этот звонок изменит всё...
Продолжение истории: