Трасса М‑67 — прямой, как стрела, участок шоссе, прорезающий глухие леса и холмы. Длинные километры асфальта, редкие заправки, да вышки сотовой связи, торчащие, будто надгробия. Но есть на ней место, о котором водители шепчутся в кабинах, а дальнобойщики объезжают по альтернативным дорогам, если есть возможность. Километр 243 — там, где дорога делает плавный изгиб перед крутым обрывом.
Всё началось с серии аварий. На протяжении нескольких лет на 243‑м километре происходили странные ДТП. Машины с исправными тормозами и трезвыми водителями вдруг срывались с дороги и летели вниз. Глубина обрыва — больше 80 метров, склоны — осыпающиеся, так что достать обломки удавалось не всегда.
Официальная версия — усталость водителей, скользкое покрытие, внезапный туман. Но местные знали: что‑то не так.
Однажды местный механик, дядя Ваня, рассказал мне, что осматривал одну из машин после аварии. Тормоза были целы. Руль стоял ровно, будто водитель не пытался вырулить. А на приборной панели кто‑то (или что‑то) написал пальцем по пыли: «Он позвал».
Я работаю диспетчером на трассе — слежу за камерами, обрабатываю вызовы. В ту ночь было тихо. До 02:17.
На мониторе появилась машина — старый синий седан. Она ехала ровно, без превышения. Но когда приблизилась к 243‑му километру, вдруг начала замедляться. Затем остановилась прямо у ограждения.
Я вызвал патруль. Пока они ехали, я не отрывался от экрана.
Дверь со стороны водителя открылась. Человек вышел. Он стоял у края, глядя вниз. Потом сделал шаг вперёд — не упал, а будто шагнул в пропасть. Дверь машины осталась открытой, двигатель работал.
Патруль приехал через пять минут. Ни машины, ни человека. Ограждение целое. Только на асфальте — тёмные следы, будто кто‑то тащил что‑то тяжёлое к краю.
Через неделю ко мне зашёл мой друг дальнобойщик Гриша. Он трясся, пальцы сжимали кружку с кофе.
— Я видел, — хрипел он. — Видел, как она зовет.
Он ехал ночью, как обычно. На 243‑м километре вдруг почувствовал, что глаза слипаются. Включил музыку на полную — не помогло. А потом услышал голос. Не в ушах — в голове.
— «Сворачивай, — шептал он. — Посмотри вниз. Там всё, что ты потерял. Там твой сын, Гриша. Он ждёт тебя».
Гриша закричал, ударил себя по щекам, выкрутил руль в сторону отбойника. Машину помяло, но он выжил.
— Она знает, что болит, — сказал он. — И говорит именно это.
Я решил проверить сам. Взял фонарик, камеру и поехал к обрыву днём.
Асфальт у ограждения был странным. Не просто трещины — углубления, будто кто‑то ходил здесь на четвереньках. Следы вели от дороги к краю, а обратно — нет.
Я наклонился ближе. В трещинах что‑то блестело. Я провёл пальцем — это была… соль. Крупная, желтоватая, будто её рассыпали специально.
И тут я услышал.
Тихий шёпот, доносившийся снизу:
— Подойди ближе…
Я отпрянул. Обернулся — за спиной никого. Но ощущение, что кто‑то смотрит, не проходило.
Через месяц пропали двое полицейских, дежуривших у 243‑го километра. Их машина стояла с включёнными фарами, рация работала, но людей не было. На земле — только следы ботинок, ведущие к обрыву, и отпечаток ладони на ограждении, будто кто‑то упирался в него, сопротивляясь.
Местные перестали ездить там даже днём. Заправки закрылись. Трасса начала зарастать травой.
Вчера мне позвонил Гриша. Голос дрожал:
— Она опять зовёт. Я не могу спать. Вижу этот обрыв во сне. Приезжай, пожалуйста.
Мы встретились у заправки в 20 км от проклятого места. Гриша был бледный, под глазами — чёрные круги.
— Поеду ещё раз, — сказал он. — Хочу посмотреть ей в лицо.
Я поехал с ним.
В машине играла радиостанция, но на подъезде к 243‑му километру звук сменился. Из динамиков донёсся тот же шёпот:
— Гриша… Ты вернулся…
Он улыбнулся.
— Она меня помнит, — прошептал он и начал тормозить.
Я схватил руль, вывернул его в сторону. Машина вильнула, заскрипели тормоза. Мы остановились в метре от ограждения.
Гриша вдруг заплакал.
— Прости, — сказал он. — Я больше не могу. Она не отпустит.
Он открыл дверь и вышел.
Я выскочил за ним, схватил за куртку.
— Стой!
Он обернулся. Глаза были пустые, как у куклы.
— Там внизу мой сын, — сказал он. — Она показала мне. Он ждёт.
Он рванулся вперёд. Я упал, хватая его за ногу, но не удержал. Только услышал, как он кричит — сначала в падении, потом резко оборвалось.
Сейчас я сижу в диспетчерской. Камеры на 243‑м километре снова показывают синий седан. Он стоит у края. Дверь открыта.
Но я знаю, что этой машины не было на трассе сегодня.
А шёпот уже звучит в моей голове:
— Ты следующий…