Молния на левом сапоге расходилась еще с ноября, поэтому приходилось каждый раз туго стягивать голенище и застегивать собачку с таким усилием, что пальцы краснели. Давно пора было новые купить. Но какие там сапоги...
Днем я сидела согнувшись крючком на швейной фабрике, строчила спецодежду, чтобы выполнить норму. А вечером, закинув сумку на плечо, тащилась в местную поликлинику — мыть там полы в двух длинных коридорах. Пятьдесят два года бабе. Спина к ночи не разгибалась вообще, поясницу в прямом смысле жгло огнем.
А куда деваться? У нашей Даши ипотека. Брала на студию в новостройке, платеж конский, девочке тяжело одной тянуть, зарплата у нее слезы. А муж мой, Гена... Гена уже года два как искал себя. Работал он какими-то набегами, вечно у него какие-то командировки, какие-то «перспективные проекты» со старыми приятелями, с которых он ни копейки не привозил.
— Нам просто нужно потерпеть, Нина, — вздыхал он, забирая с тумбочки мою зарплату от подработки себе на сигареты и бензин. — Вот проект выгорит, заживем по-человечески.
Ну, я и терпела. Жена или кто?
В ту пятницу смену в поликлинике отменили из-за ремонта крыла. Я пришла домой пораньше, напекла целый противень домашних пирогов с капустой и мясом. Дай, думаю, отнесу Даше, пока горячие. Идти-то три остановки всего. Наложила два полных пластиковых контейнера, замотала в фольгу, чтобы тепло не ушло, и потопала по слякоти.
Дверь у дочки всегда хлипкая, замок заедает. Я своим ключом раз повернула — открыто.
Прохожу в прихожую. Свет в кухне горит. Смех какой-то булькает, голоса.
Стягиваю свои стоптанные сапоги, беру пакет с пирогами и шагаю туда.
А там застолье.
На столе огромные коробки из-под суши лежат, бутылки дорогие. Дашка моя сидит на табурете, лицо румяное, смеется. Напротив нее Гена мой сидит в чистой отглаженной рубашке. А рядом с ним... молодая, холеная такая бабенка лет тридцати с идеальной укладкой, хозяйским жестом положила ему подбородок на плечо и что-то в телефон ему тычет длинным красным ногтем.
Пакет в моих руках как-то сам собой громко зашуршал.
Они обернулись синхронно. Три пары глаз уставились на меня.
Первой подскочила Дашка. Лицо пошло пятнами, роллы из палочек прямо на стол шлепнулись.
— Мам... А ты... ты чего без звонка? Ты ж на смене должна быть!
А я стою. У меня в голове даже не мысли, а просто гул какой-то тракторный.
Геннадий кашлянул, вилку в сторону отодвинул и смотрит так исподлобья, злобно.
— И что стоим? Высматриваем что-то? Ну, пришла и пришла. Чего застыла, как памятник?
Эта девица рядом с ним глазами захлопала, но даже не отодвинулась. Только ухмылочка кривая на губах мелькнула.
А у меня как пелена с глаз рухнула. Я посмотрела на дочь.
— Даша. Ты... Ты с ними сидишь тут? За одним столом?
Она вдруг не опустила глаза, а как-то стервозно, нервно взмахнула руками:
— Мам, ну только давай без сцен! Пожалуйста! Да, я знала. Ну а что мне надо было делать, с отцом разругаться насмерть ради твоих принципов?!
— Ради принципов? — я аж охрипла. — Даш... Я ползаю по поликлинике на коленках, тряпкой кафель выдраиваю до восьми вечера. И все эти деньги тебе на карточку перевожу день в день. А он из дома сваливает «в командировки»...
Дочка перебила, скривив лицо:
— Мам, ну слушай, давай честно! Он мне за то, что я «не палю контору»», половину моей ипотеки перекрывает наличкой. Кармана не тянет. Он же отец! Если он нашел молодую себе для души, мне что, в него камнями кидать? Жизнь сложная штука. Я вообще-то никого судить не просила! Тебе, кстати, папа говорил — смени сапоги свои страшные, стыдоба! Вот ты вечно сама из себя жертву лепишь, а мы крайние.
Гудели мои усталые ноги. Руки, пропахшие хлоркой и дрожжевым тестом, мелкой дрожью покрылись.
Это на мои деньги, получается, банкет. Деньги, которые Гена годами тянул «до получки» и откладывал на себя, пока я урезала продуктовый бюджет до копеек. Ссужал дочь, платил за молчание. Предательство вскладчину. Родная дочь и законный муж просто договорились продать меня по сходной цене.
Я не стала ни кричать, ни бить тарелки. У меня вообще никаких эмоций не осталось, будто тумблер щелкнул. Ледяное такое, звонкое ничто в груди.
Молча поставила пакет с горячими пирогами на край тумбочки у входа в кухню.
Развернулась, оделась и так же молча вышла.
На следующий день я забрала остатки своих многолетних сбережений со старой книжки. Уволилась с фабрики, швырнула ключи на тумбочку притихшему, звенящему ключами Гене, заблокировала карту дочки в приложении и уехала в область. Через три недели оформила за копейки старенький кирпичный домик в ПГТ на все отложенные. Устроилась тут же, в пригороде, на картонажную фабрику кладовщиком. График хороший, воздух свежий. Собаку дворовую с улицы подобрала.
Прошел год и два месяца.
Звонок. Смотрю на экран дешевого смартфона — «Дашуля».
Беру трубку, а там истерика и вой.
— Мама... Мамочка! Слава богу! Мам, трубку не бросай, пожалуйста!
— Что стряслось? — спрашиваю я абсолютно ровным тоном, вытирая руки о садовый фартук.
— Мам, папа Лерке оказался без надобности! Понимаешь?! Ты от нас ушла, он к ней с чемоданом пошел, а как с деньгами начались перебои и ты кормить его перестала — она его выперла! Мама, у меня просрочка второй месяц идет. Отец трубку сменил. Звонят с банка! Грозят судом! Мне платеж нужно послезавтра вносить, у меня зарплаты вообще ни на что не хватает. Тысяч тридцать не дашь хотя бы на первое время, в долг? А? Мамуль…
В телефоне кто-то судорожно, сопливо задыхался.
А я смотрела, как во дворе зеленеет хорошая рассада, греет весеннее солнце. Пес Дружок зевал в конуре.
— Понятия не имею, Даша, где тебе взять тридцать тысяч, — так же ровно, без малейшей ноты сочувствия, ответила я. — В городской поликлинике уволилась техничка недавно. Я видела объявление на двери, когда уходила. Иди мой полы. Там как раз с шести вечера смена. На жизнь точно хватит.
И нажала на красную кнопку. Сунула телефон глубоко в карман фартука, взяла тяжелую синюю лейку и пошла поливать грядки. Солнце припекало макушку. И сапоги на мне были удобные, новые, резиновые. То, что нужно.
🎀Подписывайтесь на канал. Ставьте лайки😊. Делитесь своим мнением в комментариях💕