Вера стояла на лестничной клетке уже минуты три, прижав к уху телефон, который в сотый раз летел в голосовую почту, и чувствовала, как где-то в груди разрастается ярость. Не на него, нет, на нее, которая снова отключила звук, потому что знала, что Вера будет звонить, уговаривать, требовать. А ей сейчас не до того, она рыдает в ванной или сидит на кухне, прикладывая к рассеченной брови замороженную курицу.
Дверь в конце концов открыла сама Марина, даже не спросив «кто там», и Вера, увидев ее, на секунду потеряла дар речи. Хотя, казалось бы, за десять лет должна была ко всему привыкнуть. Левая половина лица хозяйки квартиры напоминала плохо собранный пазл. Скула приобрела мерзкий фиолетово-желтый оттенок, который бывает на третий день после удара тяжелым предметом, под глазом расползся внушительный синяк, похожий на материк, а на лбу, прямо над бровью, вздулась гематома размером с перепелиное яйцо. Такая напряженная и блестящая, что Вере захотелось немедленно увести подругу в травмпункт, а потом в полицию.
— Ну чего ты приперлась? — сипло спросила Марина, отворачиваясь и шаркая тапочками обратно в квартиру, где из детской доносился приглушенный звук планшета с игрой. — Я тебя не звала.
— То есть ты серьезно? — Вера захлопнула за собой дверь и прислонилась к стене, чтобы не наброситься на подругу с кулаками, от того бессилия, которое за годы превратилось в хроническое заболевание. — Ты с этим лицом будешь дома сидеть? А он где? Уехал? Вот пусть и не возвращается. Собирай его барахло в мусорные пакеты, а я звоню в полицию.
Марина посмотрела на нее так, будто Вера предложила выбросить в окно новую стиральную машину — с недоумением, обидой, с той детской верой, что «все само рассосется», если тихонько посидеть в углу и не отсвечивать. Она прошла на кухню, тяжело опустилась на табуретку у старого советского стола, покрытого изрезанной клеенкой, и уставилась в одну точку на стене, где обои уже пошли пузырями от сырости.
— Не надо в полицию, Вер. Он же потом вернется и... сама понимаешь.
— О Господи. — Вера бросила сумку на пол и села напротив, пытаясь поймать взгляд подруги, но Марина упорно смотрела куда-то в сторону, на немытую кружку с засохшими кофейными разводами. — Слушай меня внимательно. Сейчас мы едем, фиксируем побои. Называется — судебно-медицинская экспертиза. Потом ты идешь к участковому и пишешь заявление. Потом развод. Ты разведешься, он будет выплачивать алименты, и ты, может быть, наконец-то выдохнешь. Или он тебя убьет. Последний вариант, Вер, тебя устроит? Тебе нравится?
— Ты не понимаешь, — тихо сказала Марина и провела ладонью по волосам, которые не мыла уже дня три и они висели жирными сосульками. От всей этой картины веяло такой безысходной бедой, что Вере захотелось завыть. — У него работа нервная. Он же не со зла, просто вспыльчивый. А потом раскаивается, цветы приносит, плачет даже иногда. Ты не видела, как он плачет?
— Ой, да пошел он в ж.. со своими слезами, — выдохнула Вера. — Ты в зеркало на себя смотрела? Ванная у тебя вроде есть. Посмотри, мать твою. На голове шишка, как у коровы после удара молотком. Он тебя приревновал? К кому? К продавцу в «Пятерочке», потому что ты улыбнулась? Или очередное сообщение от случайного номера нашел, которое сам же и придумал?
Марина вздрогнула, поджала губы и вдруг некрасиво заплакала. Всхлипывая и размазывая слезы по разбитому лицу, отчего соль попадала в ссадины и наверняка жгло невыносимо. Она, похоже, этой боли уже не замечала, потому что внутри горело что-то другое, хуже любой физической боли — страх, что он не вернется, или страх, что вернется.
Вера посидела полминуты, глядя на эти слезы, потом встала, налила в чайник воды, включила газ и закурила. Из коридора выглянула старшая, десятилетняя дочь, Даша, с длинными волосами, заплетенными в косички, которые она, видимо, плела сама, потому что криво. Девочка посмотрела на мать, на Веру, ничего не спросила, только глаза у нее стали такие глубокие и взрослые, что Вере захотелось взять ребенка за руку и увести навсегда, потому что видела она эту квартиру уже сто раз — после каждого «приступа ревности», после каждого «он успокоился», после каждого «все, Вер, я решилась, завтра иду подавать на развод» — и каждый раз заканчивалось одинаково.
— Марин, — уже тише, почти спокойно сказала Вера, садясь обратно и стряхивая пепел в пустую банку из-под горошка. — Давай по-человечески. Ради девчонок, ради себя сними побои. Это просто справка. Ты даже заявление можешь не писать сразу, если боишься. Справка будет у тебя на руках, и в любой момент, если что... если совсем прижмет, у тебя будет доказательство. Ты понимаешь? На всякий пожарный.
Марина вытерла лицо рукавом кофты, шмыгнула носом и посмотрела на Веру с той внезапной надеждой, которая каждый раз обманывала. И Веру, и саму Марину, и даже детей, потому что надежда эта была не на лучшее будущее, а на очередное чудо, что муж вдруг поумнеет, перестанет пить, станет хорошим мужем и отцом, как в том тупом сериале, который они смотрели по вечерам, когда он был в хорошем настроении.
— Ты правда думаешь, что это поможет? — спросила Марина с интонацией маленькой девочки, которая ждет, что мама поцелует разбитую коленку и все пройдет. — Я просто схожу, сниму, и все? Он не узнает?
— А откуда он узнает? Ты ему сама расскажешь? — Вера едва сдержалась, чтобы не стукнуть кулаком по столу. — Это твое здоровье, в конце концов, твоя жизнь. Ты можешь положить ее в шкаф, сверху накрыть трусами и забыть на полгода. Но если он в следующий раз — а следующий раз будет, Марина, не обманывай себя — ударит не кулаком, а скалкой, ты придешь в полицию с голыми руками и синим лицом, и они тебе скажут: «А почему вы раньше не пришли? А где подтверждение?» Нет подтверждения, Марина. Нет.
— А если он узнает, что я ходила? — Марина закусила губу. — Он говорил, если я посмею... он говорил, что убьет меня, если я хоть кому-то расскажу. Я тебе рассказываю, и то боюсь. Вера, он убить может.
— Он уже тебя убивает, — спокойно ответила Вера. — По кускам. По одному синяку, по одному унижению, по одному году твоей жизни, которую ты тратишь на то, чтобы угодить этому козлу, пока он шляется по бабам и говорит, что ему можно, потому что он мужик. Ты сама-то эту логику слышишь? Он тебя ловит с кем-то? Ты из дома выходишь только в магазин и в школу за детьми! У тебя даже подруг, кроме меня, не осталось, потому что он всех выкурил.
— А ты осталась.
— Я дура, вот и осталась, — Вера горько усмехнулась и затушила окурок. — Потому что думаю: ну вдруг в этот раз? Ну вдруг до нее дойдет? А не доходит. Иди одевайся, поехали в травмпункт. Прямо сейчас, пока он гуляет неизвестно где. Наверное, с этой своей новой, которую ты ему простила, как прощала и предыдущих.
Марина не двигалась. Она сидела, смотрела на свои руки — покрасневшие, обветренные, с обкусанными ногтями — и молчала так долго, что чайник успел вскипеть, выключиться. Вера уже собралась сказать что-то вроде «тогда я ушла, и больше не приходи ко мне плакаться», как вдруг Марина кивнула.
— Ладно. Поехали. Только быстро. Даша может за младшей присмотреть, она уже большая.
Вера выдохнула с облегчением и помогла Марине надеть куртку, застегнуть пуговицы, прикрыть шарфом разбитую скулу. Дверь уже была открыта, и они стояли в прихожей, пахнущей старой обувью и кошачьим лотком, как вдруг телефон Марины завибрировал на тумбочке. Знакомый до тошноты звук, на который та дергалась, как собака Павлова.
— Не бери, — сказала Вера командным голосом.
Но Марина уже взяла, уже смотрела на экран, и по лицу ее — даже через синяки и гематомы — пробежала та самая болезненная, идиотская, сводящая с ума улыбка, которую Вера видела уже примерно тысячу раз и которую ненавидела больше всего на свете.
— Он пишет, — прошептала Марина. — Он извиняется. Пишет, что поступил как дурак, что испугался, что любит меня и что сейчас бы обнял, если бы не...
— Если бы не что? — Вера сложила руки на груди. — Если бы не разбил тебе лицо четыре часа назад? Он где сейчас, кстати?
— Он говорит, что едет домой, — голос Марины дрогнул, и вдруг она начала быстро-быстро снимать куртку, стаскивать шарф, отступать в коридор, будто спасаясь от снаряда. — Вер, прости, я не могу сейчас. Не могу. Если он приедет, а меня нет, он подумает, что я к ментам пошла, он тогда вообще... Он же из-за работы нервный, а тут еще и это. Я ему сейчас напишу, что сижу с девчонками, что никуда не ходила, поняла?
— Ты одурела, — сказала Вера спокойно, без эмоций, потому что эмоции закончились где-то на третьем году этой дружбы. — Ты серьезно? Только что ты согласилась, кивнула. Мы стояли на пороге.
— Я передумала. Я человек, имею право передумать.
— Ты не имеешь права, Марина. Ты мать двоих детей, которые растут и наблюдают, как папа бьет маму, и это для них становится нормой. Даша уже сейчас спиной к стене встает, когда кто-то громко говорит. Я заметила. А ты? Или ты только его настроение отслеживаешь?
Марина молчала, сжимая телефон обеими руками, как святыню. Из детской донеслось: «Мам, а поесть дашь?» — и она тут же ожила, с облегчением, с благодарностью за эту мелочь, которая позволяла не идти в травмпункт, не снимать побои, не делать то, что потом привело бы к скандалу, а значит, к еще одному избиению, а может быть, и к чему-то похуже.
— Иди, Вер, — сказала она, не глядя на подругу. — Иди домой. Спасибо, что приехала, правда. Но я сама разберусь. Он сказал, что больше не повторится.
— Он всегда так говорит, — ответила Вера, надевая сапоги. — Сто раз уже говорил. Двести. Сколько можно, Марина?
— А ты не считай. — В голосе Марины вдруг прорезалась та жесткость, когда жертва начинает набрасываться на того, кто пытается помочь. — Ты не понимаешь в наших отношениях, ты посторонняя. Ты не знаешь, что у нас происходит, когда ты не видишь. У нас бывает и хорошо. Очень хорошо. Мы вместе смеемся, он такой веселый, когда не злой. Ты не видела Рому веселым. Вы все только плохое видите.
Вера остановилась в дверях, повернулась и посмотрела на подругу так, как смотрят на человека, который добровольно выпрыгивает из окна десятого этажа.
— Слушай сюда, — прошипела она. — Он убьет тебя. Не может быть, а убьет. Может, через год, может, завтра. Убьет. Или покалечит так, что ты перестанешь себя обслуживать. Дети вырастут и возненавидят вас обоих. Тебя за то, что терпела, и его за то, что бил. Это не любовь, Марина. Это зависимость. Ты как наркоманка, которая вкатила себе дозу и говорит: «Вы не понимаете, это же кайф, просто иногда ломает». А он ломает, тебе лицо ломает. Буквально.
— Уходи, Вера, — прервала ее Марина. — Уходи, пожалуйста. Я взрослый человек, сама решу.
— Реши уже когда-нибудь, — бросила Вера, выходя на лестничную клетку.
Дверь за ней закрылась не сразу. Марина какое-то время стояла, держась за ручку, может быть, ждала, что Вера вернется, бросится обнимать, скажет, что всё будет хорошо, и поможет как-то иначе, без полиции и травмпункта. Но Вера не вернулась. Она спустилась по лестнице, села в машину, завела двигатель и минут пять просто сидела, уставившись в лобовое стекло, на котором замерзали первые капли дождя.
— Дура, — сказала она вслух. — Конченая, безнадежная дура.
А Марина тем временем, как потом выяснится, напекла блинов с творогом, которые муж обожал. Он, вернувшись в час ночи чуть пьяный, съел три штуки и даже не ударил. Он просто сказал: «Ну ты поняла, да? Больше никаких движений налево» — и ушел спать.
На следующий день Вера позвонила в обед. Она знала, что муж Марины уже уехал на смену, потому что он работал посменным графиком, что каждый раз давало Марине иллюзию безопасности примерно на шесть часов.
— Ну как ты? — спросила Вера сухо, без обычной теплоты.
— Нормально, — ответила Марина. — Он вернулся, извинился. Блины поел, спать лег. Нормально всё.
— Синяки прошли?
— Нет еще. Я мажу. Крем у меня есть.
— В полицию не пошла, естественно.
— А смысл? — Голос Марины стал вдруг раздраженным, почти злым. — Ты всё равно меня не понимаешь. Ты хочешь, чтобы я осталась одна с двумя детьми, без денег, без жилья, чтобы подала на алименты, которые он никогда не заплатит? У него зарплата в конвертах, официально он получает двадцать тысяч. Что я с его официальных сделаю? Детям на хлеб не хватит.
— Ты сидишь дома, он тебе дает на еду и на хозяйство, контролирует каждый чек, и, если что не так, тебе прилетает. Это не деньги, Марина. Это поводок.
— А ты предлагаешь идти работать? Кем? У меня образования нормального нет, детей в садик не берут, мать моя в Мурманске, помочь некому. Я что, пойду в уборщицы ночью, пока дети одни спят? Или ты их к себе возьмешь?
— Возьму, — сказала Вера не задумываясь, хотя сама жила в однушке с кошкой. — Возьму на неделю, на две. Найдешь работу, подработку, пособие оформишь. Одна моя знакомая выживает как-то с тремя детьми и без мужа. А ты сильная, просто себя похоронила под «а что если».
В трубке повисла долгая пауза, прерываемая дыханием Марины — тяжелым, с присвистом, как у человека, который несет на себе сто кило и боится положить ношу, потому что тогда спина сломается окончательно.
— Вера, — сказала наконец Марина, — я тебя очень люблю. Ты моя лучшая подруга, правда. Но отстань от меня с этой своей полицией. Пожалуйста. Я сама. Когда время придет, я уйду. Обязательно. У него сейчас проект сложный, он сам не свой из-за этого...
Вера закрыла глаза и представила, как Марина через пять лет будет говорить то же самое про следующий проект, через десять — про кризис среднего возраста, через двадцать — про то, что у мужа сахар и ему вредно нервничать.
— Короче, — Вера взяла себя в руки и заговорила максимально четко, как с плохо соображающим подчиненным, — у тебя есть мой номер. Если решишься что-то делать — звони. Приеду, отвезу, помогу, возьму детей. Если не решишься — не звони. Потому что приезжать, смотреть на твои синяки, слушать про то, как он опять извинился, и уходить ни с чем — я больше не могу. Честно. У меня сердце не железное.
— А ты не можешь просто быть подругой? — Голос Марины дрогнул, но в нем уже не было слез, только злость на Веру за то, что та не хочет играть по правилам, которые установил Рома. — Просто поговорить, поплакаться и утешить? Мне же не от тебя решение нужно, мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Чтобы не одной.
— Так ты не одна. Ты с ним.
— Ты же знаешь, о чем я.
— Знаю, — сказала Вера и вздохнула. — Знаю, Марина. И поэтому я больше не могу.
Она повесила трубку. На этом звонке дружба, которая длилась пятнадцать лет, разбилась, как чашка, которую уронили на кафельный пол. Можно было бы склеить на злость, но трещина все равно пропускала бы воду.
Марина звонила еще три раза в течение недели. Сначала с новостями, что «он ведет себя хорошо, даже купил мне серёжки», потом с жалобой на то, что «он опять пропал на сутки, трубку не берет, я схожу с ума», потом с длинным, сбивчивым сообщением в мессенджере: «Вер, ну прости меня дуру, я не могу без тебя, ты моя единственная подруга».
Вера прочитала, поставила сердечко на сообщение, но не ответила. Через два часа пришло новое: «Я просто хочу, чтобы меня кто-то любил. Даже если он меня бьет. Потому что одной страшно».
На это Вера ответила уже не сердечком, а короткой фразой: «Полюби себя для начала».
Марина обиделась, написала что-то про «ты жестокая» и «не понимаешь моего одиночества», потом еще несколько дней молчала, а потом позвонила в три часа ночи, потому что Рома пришел пьяный, разбил тарелку об стену, обозвал ее последними словами и ушел, якобы «за сигаретами».
Вера лежала в своей кровати, смотрела в потолок и думала о том, что в какой-то момент надо выбирать: либо ты спасаешь того, кто не хочет спасаться, и вместе с ним медленно, незаметно становишься частью этого бесконечного абсурда, либо ты отходишь в сторону, закрываешь глаза и говоришь себе: «Я здесь бессильна, пусть Бог, черт, скорая или соседи, но не я».
На утро Марина прислала голосовое сообщение — минута сорок семь секунд сплошных всхлипов, из которых можно было разобрать только «он меня убьет, Вер, он точно меня убьет, я видела в его глазах, он меня ненавидит» — и тут же передумала, удалила сообщение, прислала вместо него короткое «извини, я глупость сморозила, забудь» и больше не писала.
Вера не стала убеждаться, жива ли Марина. Она сменила номер телефона и почувствовала облегчение.
Месяц спустя Вера случайно встретила Дашу в автобусе. Девочка смотрела исподлобья, на запястьях свежие синяки, похожие на следы от пальцев. Вера спросила, как мама. Даша пожала плечами:
— Мама говорит, что папа исправляется. Только он ничему не исправляется. Он вчера снова ей врезал, но она сказала, что сама упала с лестницы.
Вера хотела сказать что-то теплое, обнадеживающее, но во рту пересохло. Она только погладила девочку по плечу, вышла на своей остановке. Она не искала встреч, не звонила, не переписывалась. Иногда, поздно ночью, она думала о том, что где-то там, в той клоповнике, Марина снова в ожидании удара или прощения. Но эти мысли приходили все реже, покрываясь пылью новых забот, и в конце концов превратились в глухую, почти неощутимую точку на карте памяти, куда лучше не соваться.
Вера отрезала подругу, как хирург отрезает гангрену — без наркоза, с пониманием, что жить дальше пациент будет, конечно, но уже без ноги.
А Марина осталась в своей квартире с порванными обоями, с мужем, который храпит на диване, и с двумя девочками, которые научились не плакать при папе. Она иногда доставала телефон, открывала чат с Верой, смотрела на последнее сообщение — «Полюби себя для начала» — и думала, что это, наверное, самая глупая фраза, которую она когда-либо слышала. Потому что себя нельзя любить, если тебя не любит никто. А вокруг только он.
Но об этом она никому не рассказывала. Рассказывать было больше некому.