Все главы здесь
Глава 77
Покровка жила своей обычной жизнью: где-то лаяла собака, жужжала пила, тянуло запахом свежего хлеба и кипяченого молока. И от этой обыденности становилось особенно тяжело, потому что где-то совсем рядом уже случилось то, что не вписывалось ни в один из этих звуков, запахов и утренних дел.
Морозов шел чуть впереди, показывая дорогу, и только когда они миновали пару дворов, он остановился, обернулся к Варе и сказал негромко, деловым голосом, за которым пряталось напряжение:
— Варь… я тебя сейчас к дому Сережи отведу, к матери его, Светлане Сергеевне, все объясню — кто ты и зачем приехала.
Он на секунду замолчал, будто примерял в голове следующие слова, и добавил уже тише:
— А сам пойду к Васильевым… — еще пауза, тяжелая, неловкая. — К Петиным родителям. Сообщить надо, потом на котлован.
Он посмотрел на нее внимательно, прямо:
— Поедешь с нами?
Варя кивнула сразу, не раздумывая, как будто этот вопрос вообще не требовал ответа.
— Конечно, — сказала она твердо. — Сами вы долго… — она запнулась, но все же договорила, — …тело искать будете.
Слово повисло между ними тяжело, не требуя уточнений, и Морозов коротко кивнул — не в знак согласия, а как человек, который понимает: без нее будет хуже, дольше, больнее.
Они снова пошли, и с каждым шагом дорога словно сужалась, вела их все глубже в деревню, туда, где уже начиналась чужая беда, еще не осознанная, еще не названная вслух, но уже стоявшая где-то за ближайшим поворотом, ожидая, когда к ней подойдут.
Калитка во двор Светланы была была открыта, и едва Морозов шагнул во двор, как из-под навеса рванулся пес — крупный, черный, с белой грудью. Лай был злой, глухой, такой, от которого невольно сжимается внутри.
Морозов даже не дернулся, только поднял голову и зычно крикнул:
— Хозяйка! Выйди-ка!
Через секунду из дома вышла женщина лет тридцати, может, чуть больше. Лицо симпатичное, с идеальными правильными чертами, но с покрасневшими глазами, припухшими губами, как у человека, который давно плачет и никак не может остановиться. Платье простое, домашнее, руки в муке.
Увидев Морозова, она сразу сникла, плечи опустились, будто она и так знала, зачем он пришел, и просто не хотела этого подтверждения.
— Не скажет он вам ничего, товарищ лейтенант, — заговорила она быстро, будто оправдываясь заранее. — Мычит пока только… Не ест…
Голос сорвался, и она всхлипнула.
— Придержите собаку, — спокойно, но твердо сказал Морозов. — Мы не за этим.
Женщина тут же опомнилась, будто слова «не за этим» дали ей короткую передышку. Она быстро подошла к псу, заговорила с ним тихо, почти ласково, и тот, еще рыча, все же дал себя загнать в будку. Женщина приперла лаз куском фанеры и придвинула тяжелый дубовый табурет.
— Не откроет? — Морозов опасливо глянул на будку.
— Нет, — твердо ответила она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Не откроет. О послушный, я ему запретила выходить.
Варя и Морозов вошли во двор.
Володя остановился посреди двора, словно давая словам лечь на место, и сказал спокойно, отчетливо, так, как говорил почти всегда:
— Это Варвара Горлова, из Горловки. И она…
Он не успел договорить. Светлана всплеснула руками так резко, что даже испугалась собственного движения.
— Варвара?.. Да неужели, Господи… — выдохнула она и тут же заговорила быстро, взахлеб, будто боялась, что чудо исчезнет, если она замолчит. — А я ж сама к вам собиралась, да только не знала, сначала самой поехать и послушать вас или сразу с Сережкой… Да как же это, товарищ лейтенант, как вы додумались… какое же вам спасибо…
Она смотрела то на Морозова, то на Варю, и в глазах ее была не просто надежда — была радость, почти счастье, робкое и неловкое, как у человека, которому вдруг разрешили поверить.
— Это мне бабка Польщикова сказала про вас, — продолжала она, словно оправдываясь. — Мол, была у вас, и вы ей помогли… Я ведь собиралась, завтра… А вы сами… сами приехали…
Морозов чуть заметно кивнул, оглядел двор, дом, женщину — и в этом взгляде было понимание, что здесь он действительно лишний.
— Ну, вижу, у вас тут и без меня все сладится, — сказал он негромко. — А я к Васильевым.
Он взял под козырек — привычно, и, не оборачиваясь, вышел со двора.
Светлана проводила его взглядом, потом вдруг обратилась к Варе, и лицо ее снова потемнело, будто на радость легла тень.
— Горе-то какое… — сказала она тихо. — Так и нет Петьки… Уж и не живой, видно…
Она покачала головой и махнула рукой, как будто этим жестом хотела отмахнуться от самой страшной мысли, но та никуда не уходила. И тут же словно спохватилась, выпрямилась, засуетилась:
— Ну, в дом, в дом давайте… С дороги-то… голодная? Или кваску? Да вроде и не жарко уже…
Варя мягко качнула головой:
— Ничего не надо, — сказала она тихо, но твердо. — Ведите к Сереже меня.
Они вошли в небольшую комнату, низкую, теплую, с узким окном, завешенным занавеской в мелкий цветочек; у стены стояла железная кровать с пружинной сеткой и аккуратно подоткнутым покрывалом, рядом — письменный стол, на нем карандаши, стопка тетрадей, коробка с конструктором, над столом висела вырезка из журнала с самолетом и выцветший плакат про космос, а в углу притулился потертый школьный портфель. Обычная комната деревенского мальчишки, живая еще вчера, а теперь словно притихшая, настороженная.
Сережка лежал на кровати, вытянувшись, и смотрел в одну точку на потолке, не моргая, будто там, в этой пустоте, все еще продолжалось то, от чего нельзя было отвернуться.
Светлана, переступив порог, снова заплакала, зажала рот ладонью, а потом заговорила тихо, сбивчиво, почти шепотом:
— Третий день уж так… Молчит, мычит только… Ночью орет… «Петька, плыви». Да куда ж плыви? У нас ни речки, ни озера нет. Ой страшно мне… ой, страшно! И дергается весь, как в лихорадке. И не ест, Варя… не ест… ведь помрет от голода… Воду кое-как заливаю, а еду — никак…
Варя слушала, не перебивая, и только когда слова у Светланы иссякли, сказала тихо и уверенно, так, как говорят не уговаривая, а зная:
— Вы сейчас кашку манную ему сварите, чтоб свеженькая была, тепленькая, пожиже. Немного совсем, а на обед — куриный бульон. Куры есть?
— Есть, есть, как не быть… — Светлана поспешно закивала, уцепившись за эти простые слова, как за спасение. — Я мигом… мигом… все сделаю сейчас. Приготовлю… молочко есть. Манка тоже.
Варя кивнула, взглядом давая понять, что хочет остаться с мальчиком одна.
Светлана поняла сразу, еще раз всхлипнула, тихо вышла и осторожно притворила за собой дверь.
Варя тихо присела на край кровати. Панцирная сетка жалобно скрипнула, но Сережка даже не дрогнул — все так же смотрел в потолок пустым, стеклянным взглядом, будто тело его было здесь, а сам он — где-то совсем в другом месте.
«Так и есть! — подумала Варя. — Он все еще там, у котлована».
Возле стены, у комода, проступил знакомый силуэт. Бабушка.
— Варя, возьми мальчика за руку. И заговор за мной повторяй.
Варя осторожно взяла мальчика за руку. Ладонь была холодная и влажная, пальцы безвольно лежали в ее ладони, как у спящего.
— Слушай меня, Сережа, — сказала она почти шепотом. — Я рядом.
И начала повторять то, что подсказывала бабушка.
Варя говорила тихо, монотонно, слово в слово то, что говорила Евдокия Петровна.
Она повторила его и второй раз. Потом третий. Комната будто потемнела, потом наоборот — стала светлее, как перед восходом солнца.
Варя сказала последние слова твердо, уже громко:
— Не я говорю — дорога говорит,
не я велю — время велит, ключ — в слове, замок — в тишине, аминь не для ушей, а для души.
Она замолчала. Прошла секунда, потом еще одна.
Сережка моргнул. Глубоко, тяжело вздохнул, будто только что вынырнул. Повернул голову и посмотрел на Варю — не сквозь нее, а прямо, осмысленно. Губы дрогнули:
— Здравствуйте, тетенька… — прошептал он. — А вы кто?
— Я Варя.
Теплый, молочный запах манки поплыл из кухни в комнату тихо, ненавязчиво, такой, от которого внутри становится мягко.
Сережка втянул носом воздух. Ноздри дрогнули, губы приоткрылись. Он снова моргнул:
— Манка… — прошептал он еле слышно.
Помолчал секунду и добавил:
— Есть хочу… а мама моя где?
Он неловко пошевелился и попытался приподняться, опираясь на локоть, будто вспомнил вдруг, как это делается — хотеть, двигаться, жить.
Варя тут же мягко, но уверенно положила ладонь ему на плечо.
— Погоди, — тихо сказала она. — Пока лежи, не спеши.
Чуть наклонилась к нему ближе:
— Мама принесет сейчас.
Сережка послушно откинулся обратно на подушку. Плечи его расслабились, дыхание стало ровнее. Он смотрел на Варю внимательно, доверчиво, как смотрят только дети — без вопросов, без сомнений.
А запах манки тем временем становился гуще, заполняя комнату, вытесняя страх, ночные крики и холод — как будто возвращал дому его обычную, правильную жизнь.
Дорогие мои! Вчера я купила себе подарок от вас. Посещение нашего любимого парка, прилегающего к санаторию, стало, к сожалению, платным. Но я ни минуты на раздумывая, купила абонемент на месяц. Благодарю вас сердечно!
поддержать можно здесь
Продолжение
Татьяна Алимова
