Продолжение первой части.
Южное солнце заливало просторный номер Эдуарда, путаясь в тяжелых портьерах. Антонина стояла у зеркала и не узнавала собственное отражение. Глаза блестели, на щеках играл непривычный, почти девичий румянец. Роман развивался так стремительно, что у нее перехватывало дыхание. Ей казалось, что вся ее прежняя сорокадвухлетняя жизнь была лишь черновиком, серым и скучным предисловием к этой настоящей, яркой судьбе.
Эдуард спал, красиво закинув руку за голову. А Тоня смотрела на его благородный профиль с легкой сединой на висках и принимала самое страшное решение в своей жизни. Она не могла больше лгать. Не могла возвращаться в свой пропахший мазутом и вареной картошкой поселок. Она должна позвонить Мише и попросить развод. Прямо сейчас. Рубить этот узел нужно одним ударом.
Воздух на улице был густым, пах хвоей и морем. Тоня шла к главному почтамту, и каждый шаг давался ей свинцовой тяжестью.
В здании переговорного пункта стоял привычный казенный гул. Пахло нагретым деревом, сургучом и чужой тревогой. Люди сидели на длинных деревянных скамьях, нервно сминая в руках квитанции.
Антонина подошла к стеклянному окошку.
– Девушка, мне бы межгород... Домашний, – голос дрогнул, когда она диктовала свой шестизначный номер.
Она села на краешек скамьи. Минуты тянулись бесконечно долго. В голове она раз за разом прокручивала спасительную, как ей казалось, фразу: «Миша, прости, я встретила другого человека. Мы разводимся». Звучало жестоко, но честно.
– Москва, третья кабина! – рявкнул динамик под потолком. – Иваново, пятая!
А затем, звонко, на весь зал:
– Рабочий поселок, вызывали? Вторая кабина, пройдите!
Тоня вскочила, едва не уронив сумочку. Она толкнула тяжелую, обитую дерматином дверь второй кабинки. Внутри было тесно и душно. Черная эбонитовая трубка, висящая на рычаге, казалась тяжелее заводского станка. Тоня сняла ее дрожащими руками. В ухо ударил треск статического электричества.
– Алло, межгород! – прокричала телефонистка где-то на линии. – Говорите!
– Алло? – раздался на том конце провода хрипловатый, басовитый, такой до боли знакомый голос.
У Тони пересохло в горле. Слова, которые она репетировала все утро, вдруг застряли комком, царапая связки.
– Миша... Это я.
– Тонька! – голос мужа мгновенно потеплел, пробиваясь сквозь километры гудящих проводов. – Живая! А я тут сижу, думаю, как ты там. Купаешься? Загорела поди?
– Миша, я должна тебе сказать... – она зажмурилась, собираясь с силами.
– Погоди, не перебивай! – радостно забасил он. – Я тебе главную новость не сказал. Тонька, я тебе тут сапоги зимние по блату достал! Помнишь, ты в универмаге смотрела, югославские? Натуральный мех, колодка удобная! Михалыч со склада удружил, я ему карбюратор перебрал, а он коробку отложил. Твой размер, тридцать восьмой! Приедешь — обалдеешь. Носи на здоровье, а то зиму опять в старых валенках бегать бы пришлось.
Тоня открыла рот, но не смогла издать ни звука. Перед глазами живо предстала картина: ее Миша, в промасленной спецовке, с въевшимся под ногти мазутом, вытирает руки ветошью и бережно, чтобы не испачкать, несет домой эту картонную коробку с дефицитными сапогами. Несет для нее.
– Тонька? Ты чего молчишь? Связь пропала? Алло!
По щеке Антонины покатилась горячая, злая слеза.
– Спасибо, Миш, – выдавила она сдавленным шепотом. – Спасибо тебе. Я... я скоро приеду.
Она бросила трубку на рычаг. Металл щелкнул, обрывая связь. Тоня прислонилась лбом к прохладной деревянной стенке кабинки и беззвучно заплакала. Иллюзия красивой жизни дала первую глубокую трещину.
Вечером того же дня Эдуард повел ее в ресторан. Это была не обычная санаторная столовая и даже не кафе на набережной. Дорогое, пафосное заведение сияло огнями, из-за открытых дверей лилась живая музыка.
– Сегодня приехали мои старые друзья из Москвы, – небрежно бросил Эдуард, поправляя воротник идеально выглаженной рубашки. – Хочу познакомить тебя. Только, Тонечка, будь естественной, но... сдержанной.
Тоня надела свое лучшее, но все равно безнадежно простенькое выходное платье. Дома, в поселке, оно считалось нарядным. Здесь, в свете хрустальных люстр ресторана, оно выглядело как униформа уборщицы, случайно забредшей на чужой праздник.
Они подошли к столику у окна. Там уже сидели двое: вальяжный мужчина с аккуратной эспаньолкой и худая, желчная на вид дама, курившая длинную тонкую сигарету прямо за столом.
– Знакомьтесь, это Антонина, – бархатным голосом произнес Эдуард, отодвигая для Тони тяжелый стул. – Моя... муза этого сентября.
Дама с сигаретой окинула Тоню цепким, сканирующим взглядом. От этого взгляда Тоне захотелось провалиться сквозь паркетный пол.
– Очень приятно, – процедила дама, выпуская струйку дыма. – Мы как раз обсуждали последнюю выставку в Риге. Вы предпочитаете раннего или позднего Пикассо, Антонина?
Тоня судорожно сглотнула. Она знала только раннюю смену на ткацкой фабрике и поздние заморозки на огороде.
– Я больше... природу люблю, – тихо ответила она.
Мужчина с бородкой снисходительно хмыкнул. Эдуард быстро перевел тему.
Разговор за столиком тек легко и непринужденно. Обсуждали заграничные поездки, дефицитные пластинки, каких-то режиссеров и театральные премьеры. Тоня сидела молча, боясь пошевелиться. Она чувствовала себя самозванкой.
Официант в белой рубашке бесшумно поставил перед ними высокие бокалы.
– Прекрасное сухое вино, – отметил Эдуард, поднимая бокал.
Тоня сделала глоток и едва не поморщилась. Вино было кислым, терпким, совершенно не похожим на ту сладкую наливку, которую они делали дома из вишни. Но она заставила себя проглотить его, чтобы не выделяться.
Затем принесли горячее. Это было странное блюдо, которое официант назвал «жульен». Оно подавалось в крошечных металлических посудинах — кокотницах, горячих как угли. Пахло грибами, сливками и запеченным сыром.
К жульену полагались специальные маленькие вилочки. Тоня, нервничая под пристальным взглядом московской дамы, запуталась в приборах. Она взяла обычную вилку, попыталась подцепить скользкий гриб из раскаленной кокотницы.
Кусочек сорвался с зубцов. Он шлепнулся прямо на белоснежную, накрахмаленную скатерть, оставив жирное желтое пятно.
За столом повисла звенящая пауза.
Тоня поспешно схватила салфетку, попыталась стереть пятно, но сделала только хуже, размазав соус. В этот момент свет люстры упал на ее кисти. Тоня увидела свои руки так отчетливо, словно со стороны. Коротко остриженные ногти, огрубевшая кожа на костяшках. И самое страшное — темные въевшиеся полоски фабричной краски в микротрещинах кожи, которые не отмывались ни мылом, ни пемзой.
Она подняла глаза. Дама с сигаретой тихо, одними губами, усмехнулась и выразительно посмотрела на Эдуарда.
Тоня ждала, что сейчас он скажет что-то доброе. Что переведет все в шутку, как сделал бы Миша. Что защитит ее от этого липкого высокомерия.
Но Эдуард лишь брезгливо поморщился. Он отодвинул свой бокал и отвел взгляд в сторону, делая вид, что увлечен музыкантами на сцене.
Тоня просидела остаток ужина, глядя в пустую тарелку. В груди разливалась холодная, свинцовая тяжесть.
Они вышли на улицу глубокой ночью. Южный ветер шевелил листья кипарисов, вдалеке мерно шумело море. Тоня шла чуть позади Эдуарда, обхватив себя руками за плечи.
Он остановился возле каменного парапета, резко повернулся к ней. На его лице не было ни следа той галантной мягкости, которой он покорял ее первые дни.
– Антонина, ну нельзя же быть такой... деревенской, – голос Эдуарда звучал глухо и раздраженно. – Ты видела, как Марго на тебя смотрела? Ты путаешь приборы. Ты краснеешь, когда к тебе обращается официант.
Она молчала, глядя на его начищенные туфли.
– Ты позоришь меня, – выплюнул он последние слова, словно избавляясь от долго сдерживаемой занозы. – И ради бога, прячь свои руки, когда мы на людях. Они у тебя как у грузчика.
Эти слова сработали как ведро ледяной воды.
С Тони мгновенно слетел весь курортный хмель. Рассеялся морок южной ночи, исчезла магия стихов Цветаевой. Перед ней стоял просто чужой, стареющий, глубоко эгоистичный человек.
Она медленно подняла руки и посмотрела на них. В свете уличного фонаря были видны все мозоли и шрамы.
Руки как у грузчика.
А ведь этими самыми руками она стирала пеленки в ледяной воде, когда ломался титан в их бараке. Этими руками она сажала и выкапывала картошку, чтобы семья не знала голода зимой. Этими руками она пятнадцать лет перебирала суровые нити на гудящем фабричном станке, перевыполняя план, чтобы получить эту самую путевку.
И Миша, ее простой, не знающий стихов Миша, каждый вечер брал эти руки в свои, мазал их жирным детским кремом и дул на трещинки.
А этот человек, читавший ей стихи о великой любви, за все дни ни разу даже не спросил, как она спала. Не поинтересовался, не болит ли у нее голова от духоты. Он любовался не ей — он любовался собой на ее восторженном фоне. Ему нужна была не женщина, а благодарный зритель в первом ряду.
Иллюзия разбилась со звоном хрустального бокала.
Антонина выпрямила спину. Впервые за весь вечер она почувствовала себя не испуганной школьницей, а взрослой, сильной женщиной. Женщиной, которая знает цену настоящему труду и настоящей заботе.
– Знаешь что, Эдик, – ее голос звучал непривычно твердо и звонко, разрезая стрекотание южных цикад. – Ты свои светлые брюки сам гладишь? Или в прачечную носишь?
Эдуард оторопело моргнул, явно не ожидая такого вопроса.
– Что за нелепые вопросы? При чем тут...
– А при том, – перебила она его. – Что внутри ты такой же пустой, как та кокотница из ресторана. Красиво блестит, а на один укус не хватит. Прощай.
Она развернулась и пошла прочь по аллее.
– Антонина! – окликнул он ее вслед, но в голосе уже не было властности, только растерянность. – Куда ты идешь? Ночь на дворе!
Она не обернулась. Тоня шла по темной улице Сочи, и с каждым шагом ей становилось всё легче дышать. Стыд за свою наивность сгорал в груди, уступая место острой, щемящей тоске по дому. По скрипучей половице в прихожей. По запаху борща на плите. По Мишиному грубоватому, но такому родному голосу.
Ранним утром, когда над морем только занимался розовый рассвет, Антонина уже стояла у окошка железнодорожных касс.
– Девушка, милая, – обратилась она к сонной кассирше. – У меня билет на двадцать восьмое. Мне бы поменять... на сегодня. На ближайший поезд до дома.
Кассирша равнодушно шлепнула тяжелым компостером по картонному квадратику билета.
Через три часа Антонина сидела в вагоне плацкарта. За окном мелькали пальмы, уступая место привычным равнинам. Под сиденьем лежал старый фибровый чемодан. А в мыслях Тони уже кружился снег, и на ногах мягко сидели новые, теплые югославские сапоги, которые ждали ее дома. Она ехала назад на четыре дня раньше срока. И никогда в жизни она не возвращалась домой с такой радостью.
Конец второй части.
Дорогие читатели! Если вам понравилась история, ставьте лайк и не забудьте подписаться, чтобы не пропустить невероятное продолжение и другие истории, которые читаются сердцем ❤️