Когда Надежда Петровна в очередной раз стояла в шесть сорок утра на остановке, прижимая к боку хозяйственную сумку с банками для дачи, а мимо нее одна за другой проносились машины, включая серебристую «Киа» точь-в-точь как у ее зятя, который, конечно, сейчас сладко спал после вечернего сериала и никакой дачи в принципе не заслуживал, она вдруг ясно подумала:
Хватит.
Не в смысле «хватит ездить на дачу». Это как раз святое, вы что. А в смысле — хватит быть той самой бабулькой в троллейбусе с тележкой и выражением лица «извините, что живу». Хватит ждать, когда дочь сможет отвезти, когда зять не будет занят, когда соседка поедет в ту же сторону, когда жизнь соблаговолит подстроиться под ее надобности.
У Надежды Петровны были вполне внятные желания. Поехать самой в поликлинику. Съездить на рынок. Увезти рассаду. Не слушать: «Мам, ну мы в воскресенье не можем». Не зависеть от чужого настроения, бензина и удобства.
Поэтому, доехав до дачи и выматерившись про себя в адрес троллейбусов, зятьев и всей транспортной системы в целом, она в тот же вечер села за стол, налила себе чай, позвонила дочери и сказала:
— Света, я решила пойти учиться на права.
На том конце провода воцарилась пауза. Потом дочь осторожно спросила:
— Мам… серьезно?
— А похоже, что я шучу?
Зять Костя, судя по фону, услышал и заорал из комнаты:
— Надежда Петровна, если что, я за! Я вам даже конусы куплю!
— Ты мне лучше не конусы купи, а не закатывай глаза, когда я попрошу отвезти меня на рынок, — отрезала она. — Но за поддержку спасибо.
К удивлению Надежды Петровны, семья не только не была против, а даже оживилась. Дочь тут же нашла три автошколы. Внук Мишка сказал:
— Бабуля, это будет огонь. Ты прикинь: ты, черные очки, руль, «Дорожное радио».
Надежда Петровна засмеялась и чмокнула его в щеку.
Через неделю она уже сидела в классе автошколы, среди юных тел, одно из которых все время пахло энергетиком, второе — сладкими духами, а третье — самоуверенностью. Учебник лежал перед ней, ручка тоже. Надежда Петровна была настроена серьезно. Если она за что-то бралась, то не для красоты. Сорок лет проработала в библиотеке, двух детей вырастила, мужа похоронила, дачу подняла — неужели руль не осилит?
Теорию она схватила быстро. Знаки учила с тем же упорством, с каким когда-то заставляла сына зубрить таблицу умножения. «Уступи дорогу» вызывал у нее личное уважение: правильный знак, жизненный. «Движение запрещено» надо иногда вешать на некоторых родственников. А знак «скользкая дорога» напоминал о зяте Косте, когда тот пытался выкрутиться из поездки на дачу в дождь.
Но настоящее веселье началось на практике.
Первого инструктора звали Станислав. Это был молодой человек лет тридцати, с модной щетиной, тяжелым парфюмом и выражением лица, будто он не инструктор в автошколе, а лично апостол Петр, у которого вымаливают пропуск в автомобильный рай.
Увидев Надежду Петровну, он даже не постарался спрятать скепсис.
— Так, — сказал он, пролистав ее карточку. — А вы у нас… в зрелом возрасте решили?
— Как видите.
Он хмыкнул.
— Ну, посмотрим. Обычно женщины в вашем возрасте приходят больше для галочки. Пугаются сцепления, потом мужья их катают, и на этом все.
Надежда Петровна посмотрела на него так, как в библиотеке смотрела на девятиклассников, которые пытались выдрать страницу из учебника.
— Молодой человек, — сказала она. — Давайте сразу договоримся. Вы либо учите меня водить, либо рассказываете это все своей маме, если она до сих пор терпит. Я к вам не за благословением пришла. Я пришла за услугой, за которую плачу деньги.
Станислав заморгал.
— Я вообще-то не…
— Вообще-то именно да. И раз уж мы с вами начали так бодро, то закончим еще бодрее. С вами я заниматься не буду.
Она развернулась и пошла к администратору.
Через пятнадцать минут, уже в кабинете директора, Надежда Петровна четко объяснила, что именно ей не понравилось. Директор, женщина с лицом человека, который за последние годы уже много раз извинялся за Станислава, поджала губы и сказала:
— Надежда Петровна, понимаю. Заменим. С вами будет заниматься Роман Сергеевич. Он очень хороший преподаватель.
— Лишь бы не философ, — сказала Надежда Петровна. — Мне нужен водитель, а не воспитатель.
Роман Сергеевич оказался именно тем, кем надо. Лет сорока пяти, спокойный, аккуратный, без шуток про женщин за рулем и без попыток внушить ученику, что он от природы тупее коробки передач. В первый же день он сказал:
— Мы с вами не спешим, не нервничаем и не делаем трагедию из ошибок. Все умеют водить после того, как научились. До этого — никто.
Надежда Петровна сразу прониклась.
Первый выезд был, конечно, яркий.
Сцепление, как выяснилось, штука коварная. Машина сначала заглохла. Потом дернулась. Потом, когда Надежда Петровна слишком нежно отпустила педаль, застонала как смертельно раненый бегемот.
— Господи, — сказала Надежда Петровна. — Я что, убила ее?
— Нет, — невозмутимо ответил Роман Сергеевич. — Она просто сообщила, что вы слишком торопитесь.
На втором занятии она научилась трогаться без ощущения, что сейчас либо машина развалится, либо мир. На третьем поехала по двору так уверенно, что сама себе немного понравилась. На четвертом едва не послала в пешее путешествие дедушку на «Логане», который решил, что она обязана мгновенно уступить ему поворот только потому, что он умеет очень грозно смотреть.
— Вот это правильно, — похвалил Роман Сергеевич ее сердитое шипение. — Но вслух лучше не надо. Особенно с открытым окном.
— А если очень хочется?
— Тогда тихо. Для себя.
Самым смешным оказалась парковка.
Надежда Петровна была женщиной аккуратной, но в пространстве между двумя конусами вдруг почему-то превращалась в слона в посудной лавке. Машина шла не туда, конусы маячили, Роман Сергеевич говорил: «чуть правее», а ей в этот момент казалось, что он требует от нее написать симфонию одной ногой.
Однажды она так неудачно въехала между линиями, что сама же и сказала:
— Ну все. Если это парковка, то я королева Франции.
Роман Сергеевич засмеялся.
— Ничего. Зато королева упорная.
И была права: упорства Надежде Петровне было не занимать. Она брала не талантом, а характером. Не получалось с первого раза — делала двадцать первого. Она и блины в двадцать лет научилась жарить не по вдохновению, а по принципу: «Не умею? Сейчас научусь».
Дома вся семья следила за ее обучением как за сериалом.
— Ну как сегодня? — спрашивал зять Костя с живейшим интересом.
— Сегодня я три раза заглохла, один раз чуть не обняла мусорный бак и дважды припарковалась прилично, — отчитывалась Надежда Петровна.
— Это успех, — серьезно кивал он.
Внук Мишка вообще был в восторге.
— Бабуля, я ж говорил, это будет огонь. Скоро ты меня сама в кино возить будешь.
— Сначала я научусь не орать на поворотах, — отвечала она. — А потом уже в кино.
— Ты орешь? — удивлялась дочь.
— А то! Ты плохо знаешь свою мать.
Постепенно она и правда втянулась. Ей даже стало нравиться. Этот момент, когда машина мягко трогается. Когда правильно входишь в поворот. Когда понимаешь, что уже не просто едешь по указке, а чувствуешь, что делать. Когда в тебе просыпается приятное, молодое, почти хулиганское чувство: а я могу.
Тем временем по автошколе пронесся слух, что Станислав больше не работает.
Уволили за хамское поведение и жалобы. Не только Надежды Петровны. Просто, как потом шепнула администратор, ее заявление стало последней каплей. До этого терпели, закатывали глаза, уговаривали, а тут директор устал.
— Вы у нас, можно сказать, социально полезны, — сказала администратор.
— Я такая, — хмыкнула Надежда Петровна.
Экзамен в ГАИ она сдавала с лицом человека, который вообще-то мог бы сейчас пить чай дома, но уж раз приехал — доведет дело до конца.
Теорию щелкнула быстро. Площадку прошла без смертельных жертв. В городе попался сложный перекресток, маршрутчик с наглым носом и инспектор с каменным лицом. Но Надежда Петровна уже вошла в тот редкий режим, когда от волнения не рассыпаешься, а наоборот — собираешься, как старая швейцарская машинка.
Когда все закончилось, и инспектор буркнул: «Сдали», — она сначала не поверила.
Потом поверила.
Потом засмеялась так громко, что Роман Сергеевич, стоявший у площадки, сразу все понял и поднял ей большой палец.
А через час, когда она уже держала в руках новенькое удостоверение и смотрела на свое фото с тем особым недоверием, с каким люди смотрят на доказательство собственной внезапной молодости, Роман Сергеевич подошел к ней с небольшим букетом желтых хризантем.
— Это вам, — сказал он. — Поздравляю.
— Господи, — сказала Надежда Петровна. — Меня последний раз с цветами, наверное, встречали на выпускном.
— Тем более пора повторить, — ответил он. — Вы молодец. И очень упрямая.
— Это вы еще не видели, как я картошку окучиваю.
— Верю.
Она взяла букет, прижала к груди, и на секунду ей вдруг стало так хорошо, так легко и так смешно, что захотелось прямо там закружиться с этими хризантемами.
Но она ограничилась тем, что сказала:
— Спасибо, Роман Сергеевич. Вы настоящий человек. Без фокусов.
— Да что вы. Это просто моя работа.
Машину они купили через три недели. Не новую — подержанную, аккуратную, серенькую, но очень приличную. Надежда Петровна обошла ее кругом, открыла дверь, понюхала салон, постучала пальцем по рулю и сказала:
— Ну что, дорогая. Теперь ты моя.
На дачу она повезла семью в первое же воскресенье.
Дочь сидела рядом, пристегнутая так, будто летела в космос. Внук сзади сиял. Зять Костя старался не комментировать каждое движение, но у него дергалось колено.
— Костя, — сказала Надежда Петровна, выезжая со двора. — Или ты молчишь, или выходишь.
— Молчу, — сразу ответил он.
— Молодец.
Дорога до дачи никогда еще не была для нее такой сладкой. Даже пробка на выезде из города не испортила настроения. Наоборот. Стоя в ряду машин, она с удовольствием смотрела на водителей вокруг и думала: ну вот, господа. И я теперь здесь. Не в троллейбусе с банками, а в потоке. Законно. Красиво. На своих правах.
Когда они приехали, Надежда Петровна заглушила мотор, сняла очки, обернулась к семье и с победным видом сказала:
— Ну что. Доставлены без потерь.
Внук зааплодировал.
Зять Костя вдруг наклонился и чмокнул ее в щеку.
— Надежда Петровна, вы легенда.
— А то!
Автор: Алевтина Игнатьева
---
Стерва и кулема
Виктор Дмитриевич Коростелев рвал и метал. Его жена, эта поганка, эта «ветреная Флоренс», эта гадюка, ушла в глухую оборону и не отвечала на звонки. Виктора страшно раздражала такая несознательность. Он не оставлял попыток дозвониться до Веры и предвкушал скорую расправу над ней.
Господи, какие же дуры, эти бабы! Ни ума, ни фантазии! Обезьяны с гранатой! Ничего не могут сделать толком, по-человечески. Даже через дорогу переходить не умеют. Шлепают в своих шарфах-капюшонах, носом в телефон, а по сторонам посмотреть – где уж там! А вдруг Верка под машину попала? Да нет, он лично ее триста раз учил... Едет, наверное, еще пока в автобусе и не слышит нефига.
А как услышать телефонный звонок, если телефон у Верки в чехле? А чехол – в кошельке. А кошелек в кармашке. А кармашек под змейкой в сумке. А сумка запихана еще в одну сумку, на колесиках. И пока до ушей Вериных дойдет, пока она расстегнет сумку на колесиках, вытащит из нее другую сумку, вжикнет змейкой, достанет кошелек... бррр!
А вдруг она, заснув в автобусе, проехала свою остановку, и теперь озирается в незнакомом месте по сторонам, не зная, что делать? Или, того хуже, Верку ударили по голове и ограбили? Или она, выползая из автобуса вместе со своей дурацкой сумкой на колесиках, упала и сломала позвоночник? И валяется одна-одинешенька, никому не нужная? Коростелев прямо взвыл и набрал номер жены в сорок четвертый раз. Отправил дуру в больницу, называется. Сиди теперь, мучайся!
В прошлой жизни Виктор Дмитриевич, наверное, был женщиной. Да-да, именно женщиной из той самой стервозной породы, которую он так сейчас ненавидит. Есть такие бабенки. Обычно они важно шагают впереди, а следом плетутся их затюканные мужья. Этим тетенькам нужно, чтобы вторая половина всегда находилась при них, но при этом умудрялась зарабатывать деньги. Чтоб не пил, не курил, и цветы всегда дарил. И зарплату отдавал, а то как же? Целиком. А если какая заначка – скандал. Еще чего удумал: резину за деньги покупать!
Муж – раб, бесплатное приложение, вечный должник, скотина и сволочь! И если у супруга от природы характер не жесткий – хана ему. Заклюет! Доведет до могилы. А потом, похоронив, будет обливаться горючими слезами, поняв, наконец, какое золото в землю зарыла...
Каким-то чудесным способом душа стервы переселилась в бренное тело Коростелева и управляла им, как левой ноге захочется. Правда, вместо затюканного муженька была Вера. Ей доставалось по полной программе: не так сидишь, не так стоишь, че не работаешь – денег не хватает, че работаешь – дома хозяйка нужна, иди отсюда - куда пошла. У Коростелева даже нотки визгливые в голосе появлялись, когда он Веру распекал. И глаза становились пустыми, козьими. И цеплялся, цеплялся Витя к жене, надо и не надо, закатывал скандалы из-за малейшей ерунды.
Сказать, что не любил он супругу, категорически нельзя. Коростелев Веру обожал и очень боялся потерять. Он считал, что лучше его жены нет никого на свете. Но стерва, крепко засевшая где-то внутри, диктовала свои условия: если такая Верка хорошая, держать ее надобно при себе. Круглосуточно! И – постоянная критика, чтобы не воображала из себя невесть что! . . .
. . . дочитать >>