Нельсон просил за неё дважды. Утром - в кодицилле к завещанию, написанном при виде вражеских парусов. Вечером - угасая на руках корабельного врача. Лорд Гренвилл передал кодицилл своему юристу с запиской: «Ничего сделать нельзя».
Девяносто тысяч фунтов нашлись для брата адмирала, а для женщины, которую Нельсон назвал «наследством королю и отечеству», не нашлось ни пенни.
Речь пойдёт о леди Гамильтон, и история эта не столько о ней, сколько о тех, кто ею распоряжался.
Девятого января 1806 года Лондон прощался со своим героем. Катафалк в виде корабля «Виктори» вёз адмирала, тридцать тысяч солдат стояли вдоль маршрута, а в соборе Святого Павла соорудили амфитеатр на семь тысяч мест.
Казна не поскупилась на траурную церемонию. Женщин в собор не пустили, таков порядок. Эмма провела этот день дома, кормя обедом родню Нельсона, которая через неделю забудет о её существовании.
Читатель спросит, а что же с завещанием? Вот тут и начинается самое интересное.
Кодицилл Нельсон писал утром 21 октября 1805 года, на борту «Виктори», когда на горизонте уже виднелись паруса франко-испанского флота. В нём он перечислил заслуги Эммы перед короной.
По его словам, заслуги были реальные: в 1796 году она через королеву Неаполя добыла перехваченное письмо испанского короля, предупредив Лондон о готовящейся войне. Позже её связи при дворе обеспечили британскому флоту снабжение перед битвой при Ниле.
Нельсон написал прямо:
«Я оставляю Эмму леди Гамильтон наследством моему королю и стране, пусть они дадут ей достойное содержание. Это единственная милость, о которой я прошу в минуту, когда иду сражаться за них».
Подписали кодицилл два свидетеля: капитан Харди и капитан Блэквуд. Через несколько часов Нельсон лежал в корабельном лазарете с пулей в позвоночнике. Корабельный хирург Битти записал его слова:
«Позаботьтесь о моей дорогой леди Гамильтон. Позаботьтесь о бедной леди Гамильтон».
Потом он попросил:
«Поцелуйте меня, Харди», и Харди поцеловал его в щёку. В половине пятого пополудни Нельсон ушёл.
Когда весть дошла до Лондона, к Эмме в Мертон прислали офицера Адмиралтейства. Эмма потом вспоминала: «Привели ко мне мистера Уитби из Адмиралтейства. «Впустите немедленно», сказала я. Он вошёл, побледнев, и еле слышно произнёс: «Мы одержали великую победу»». Дальше она не смогла говорить.
А что же парламент? Братцу Нельсона, преподобному Уильяму, присвоили титул графа, отвалили девяносто тысяч фунтов на покупку поместья «Трафальгар» и пять тысяч в год пожизненно.
Сёстрам по десять тысяч. Эмме и Горации (незаконной дочери Нельсона) не досталось ничего. Лорд Гренвилл посмотрел на кодицилл и решил, что содержать любовницу из государственной казны будет безнравственно.
Нация, которая раскошелилась на пышное прощание, не нашла ни шиллинга на исполнение последней воли героя.
Англия обошлась с Эммой подло, но нельзя сказать, что Эмма не приложила руку к собственному краху. Она тратила с размахом женщины, привыкшей к чужим деньгам, а к чужим деньгам она привыкала всю жизнь. Чтобы понять, почему она оказалась в долговой яме, нужно вернуться на двадцать пять лет назад, в Чешир.
Эми Лайон (так её крестили) родилась 26 апреля 1765 года, Она была дочерью кузнеца, и когда девочке было всего два месяца, отца не стало.
Мать перебивалась подёнщиной. Школы Эми не видела; по свидетельству современников, она до конца жизни писала с чудовищными ошибками. В пятнадцать лет она попала в загородное имение баронета сэра Гарри Фетерстонхо, чтобы развлекать его гостей.
По воспоминаниям очевидцев, развлечения были недвусмысленные (говорили, что на обеденном столе она танцевала без одежды). Фетерстонхо держал её при себе, пока она не забеременела. Узнав о ребёнке, баронет перестал отвечать на её письма. Эми было шестнадцать.
Письмо, которое она тогда написала Чарльзу Гревиллу, одному из гостей Фетерстонхо, сохранилось. Беременная девчонка умоляла забрать её к себе. Гревилл забрал, с условием, что ребёнка (девочку) нужно отдать чужим людям.
Эми согласилась, сменила имя на Эмму Харт и поселилась в домике на Паддингтон-Грин, ведя хозяйство на гроши, которые выделял Гревилл. Тот был небогат, но знал, как обратить красоту в капитал, и отвёл Эмму к художнику Джорджу Ромни.
Ромни потерял голову. Он писал Эмму больше шестидесяти раз, называя «божественной леди». Портреты расходились гравюрами по всему Лондону, и Эмма стала знаменитостью, при том что была всего лишь содержанкой младшего сына графа.
Когда Гревиллу понадобилась богатая невеста, Эмма стала помехой. Тогда он написал своему дяде, сэру Уильяму Гамильтону, послу Англии в Неаполе, что Эмма «единственная женщина, с которой он спал, не оскорбляя своих чувств, и чище подруги не существует».
Дядюшке шёл шестой десяток; он овдовел и скучал. Предложение его заинтересовало.
Эмме соврали, что едет она на каникулы. Она прибыла в Неаполь двадцать шестого апреля 1786 года (в свой двадцать первый день рождения!) и полгода слала Гревиллу отчаянные письма, умоляя забрать её обратно.
Он не ответил ни на одно. Когда она поняла, что её продали, бешенству не было предела. Гамильтон, к счастью, оказался добрым человеком. Он не торопил, не давил и постепенно завоевал если не любовь, то привязанность. Шестого сентября 1791 года они обвенчались (ей двадцать шесть, ему шестьдесят) с разрешения короля Георга III.
Так дочь кузнеца стала леди Гамильтон: женой посла, подругой неаполитанской королевы Марии Каролины (родной сестры отданной палачу Марии-Антуанетты) и первой знаменитостью Европы.
Она выучила итальянский и французский, пела так, что мадридская опера звала её на сезон, и придумала «Аттитюды», пантомимы, в которых с помощью нескольких шалей превращалась то в Медею, то в вакханку, и зрители замирали.
Гёте, увидев её в 1787 году, записал в дневнике: «Она распускает волосы и с несколькими шалями даёт такое разнообразие поз, что зритель не верит глазам».
Мужчины всё так же передавали её друг другу. Сначала Фетерстонхо сбросил её Гревиллу, потом Гревилл отправил дяде. С Нельсоном вышло иначе.
Они познакомились в 1793 году, когда капитан Нельсон зашёл в Неаполь за подкреплением. Он написал жене: «Она молодая женщина с приятными манерами, которая делает честь своему положению».
Ничего больше. Любовь вспыхнула пять лет спустя, когда после битвы при Ниле Нельсон вернулся в Неаполь больным и измождённым. Эмма и её мать выхаживали его в палаццо Сесса.
В декабре 1798-го они вместе вывозили неаполитанскую королевскую семью на Сицилию, и в шторме, от которого придворных рвало в трюме, Эмма держалась так, что Нельсон, человек, повидавший открытое море, был потрясён.
Двадцать девятого января 1801 года родилась Горация, их дочь, которую они до конца называли «приёмной», боясь скандала. Нельсон купил дом в Мертоне близ Лондона, и там они жили втроём (сэр Уильям был при них до конца, в апреле 1803 года, на руках у Эммы).
Нельсон ушёл в море, и два с лишним года они виделись лишь три недели, в августе 1805-го, за два месяца до Трафальгара. Он мечтал о тихой жизни в Мертоне.
Читатель уже знает, чем кончилась эта мечта.
После утраты Нельсона Эмма осталась с двумя тысячами фунтов наличными и аннуитетом в пятьсот, который свежеиспечённый граф Уильям Нельсон попросту отказывался ей выплачивать.
При этом сёстры героя, получив свои десять тысяч, оставили своих дочерей-подростков Эмме на воспитание за Эммин счёт.
Если это не цинизм, то у слова «цинизм» нет значения. Она продала Мертон, переехала дешевле, потом ещё дешевле, и в 1813 году оказалась в долговой тюрьме Кингс-Бенч в Саутуарке (состоятельные должники могли жить не в камере, а снимать комнату рядом; так жила и Эмма с дочерью).
Первого июля 1814 года Эмма с тринадцатилетней Горацией неделю пряталась от кредиторов, а потом села на частное судно до Кале. В кармане пятьдесят фунтов.
Сначала она устроилась в дорогом отеле Десена (привычки сильнее нищеты!), потом на ферме, а к ноябрю перебралась в тёмную квартиру, дом 27 по Рю Франсез.
Горация позже вспоминала, что это время «слишком прочно отпечаталось в моей памяти, чтобы забыть». Мать целыми днями лежала в кровати и пила. Лауданум и дешёвое вино; недуг, от которого она таяла на глазах.
Пятнадцатого января 1815 года Эмма ушла из жизни, не дожив трёх месяцев до пятидесяти. Церемонию оплатил знакомый англичанин Джошуа Смит.
Горацию забрали родственники Нельсона. Она вышла замуж за священника Филипа Уорда и родила десятерых детей, первого назвав Горацио Нельсон. Она дожила до 1881 года, но ни разу в жизни не признала Эмму своей матерью.
До самой смерти Эмма так и не призналась дочери, что та её родное дитя. На все расспросы Горации она отвечала только тем, что мать её «слишком велика, чтобы называть её имя».
А как вы думаете: правительство правильно сделало, что отказало? Или всё-таки воля человека, который пал за страну, стоила хотя бы шиллинга?