Я считала шашлык на доске, когда хлопнула калитка.
Четыре килограмма — взвешивала вчера у мясника на рынке, по числу гостей: восемь. Татьяна с Игорем — два, Лена с Андреем — два, внук Тимур не считается, ему полтора, ест каши. Антон один. Мы с Витей — два. Восемь.
Я подняла голову. У калитки стояла Татьяна в светлом плаще и в кроссовках, явно московских, с прозрачной подошвой. Рядом с ней — двое детей. Девочка лет восьми в розовой ветровке, мальчик повыше — лет одиннадцати, с рюкзаком. Я их видела в первый раз в жизни.
– Нинусь! Открывай, мы добрались.
Я положила нож на доску — лезвием от себя, машинально. Вытерла руки о фартук и пошла к калитке. От мангала до калитки было десять шагов. Я их посчитала. Я зачем-то всё в тот момент считала.
– Танюш. Здравствуй. А где Игорь?
– Игорь не приехал, у него аврал на работе, я тебе говорила.
Не говорила. Виктор сказал утром: «Танька приедет с Игорьком». Игорёк всегда был обязательной частью. Из-за Игорька брали свинину — он не ест курицу.
– А это...
– Это Кира и Лёва. Дети моей подруги Светки, помнишь Светку из риелторского? Они с Сашей в Сочи на майские полетели, а ребят на меня скинули. Сама же знаешь, как Светка устаёт. Вот, привезла к вам на природу подышать. У вас тут красота.
Татьяна улыбалась. Дети молчали. Старший, Лёва, поправил рюкзак и посмотрел на меня снизу вверх — глаза у него были серьёзные, не детские.
Где-то за домом гудел соседский генератор. Я слышала его очень чётко — громче, чем Татьяну.
– Танюш. Я не знала, что вы с детьми.
– А чего тут знать? Места же много, дача большая. Нинусь, мы голодные как звери, ты ж нас покормишь?
Социальный протокол сработал раньше, чем я успела сказать «нет». Я отступила, открыла калитку шире.
– Заходите.
Татьяна прошла первой, в обуви, на новый коврик у крыльца. Дети — за ней. Лёва вытер ботинки, Кира — нет.
Я посмотрела на свой шашлык. Четыре килограмма. Делить надо было уже не на восемь, а на десять. Я в уме разогнала арифметику: на двух мальчишку с девчонкой уйдёт ничуть не меньше, чем на взрослого, я по дочери знаю — Лена в одиннадцать ела как Виктор. Значит, гостям по полной, а мне и Вите по половине порции. Виктор обязательно увидит, что мне меньше, и начнёт настаивать, чтоб я взяла его кусок. И будет ещё этот разговор, который мне сейчас нужен меньше всего на свете.
Я сняла фартук и пошла на кухню. Достала из холодильника докторскую — я брала её на бутерброды для Тимура, потому что он любит. Положила на стол. Достала сыр — российский, четыреста граммов, Татьяна другой не ест. Открыла банку маслин, мою последнюю, Лена просила.
Витя зашёл со двора, в старой клетчатой рубахе, в которой он всегда на даче. Увидел детей в зале — они уже сидели на диване, Кира включила телевизор без спроса, мультики на громкости семь.
– Нинуш. А это кто такие?
– Танины. Подругины, точнее. Светкины.
Витя помолчал. У него на лбу — три морщины, он их складывает, когда не понимает.
– А Игорёк?
– Не приехал.
– А-а.
Он ушёл к мангалу. Витя не любит выяснять. Витя — это главная моя любовь и главное моё одиночество в этой семье.
Лена приехала с Андреем и Тимуром в три. Я выбежала встречать — обняла дочь, забрала у неё внука, понесла в дом. Тимур упирался ладошками мне в плечи и смеялся.
– Мам. А там кто?
Я не поняла сначала. Лена смотрела через моё плечо во двор. У стола под яблоней сидела Татьяна с двумя чужими детьми и моим тортом.
Тортом, который я заказала Лене на день рождения. У Лены первое мая — она пасхальная, как говорила моя мать. Я заказала в нашей кондитерской «Прагу» за три двести — двенадцать порций. Со свечкой «26». Утром положила в холодильник на полку с маслом, чтоб на видном месте.
Татьяна разрезала торт. Свечку, видимо, выкинула. Кира ела руками, перепачкалась шоколадом по щекам. Лёва — вилкой, аккуратно. Татьяна угощала их чаем из моего сервиза — синего, бабушкиного, того самого, который я доставала только на праздники.
– Мам. Это мой торт?
– Леночка...
Татьяна нас увидела. Помахала.
– Лена! С днём рождения! Иди, чая попей с нами, тут вот тортик такой вкусный, я не удержалась. Дети голодные приехали, а я подумала — ну подождать же не будут, малышня же.
Лена стояла рядом со мной, я держала Тимура. Я слышала её дыхание. Не учащённое — обычное. Просто за дыханием — что-то очень тихое и очень холодное.
– Спасибо, тётя Тань. Я не хочу.
– Леночка, ну нельзя так. День рождения же. Хоть кусочек.
– Не хочу.
Лена развернулась, забрала Тимура и пошла в дом. Андрей — следом. Я постояла во дворе. Татьяна налила себе ещё чаю и стала рассказывать чужим детям что-то про грибные места осенью.
Я зашла. Лена сидела на кровати в моей комнате, кормила Тимура смесью из бутылочки.
– Мам. Я уеду вечером. Не могу.
– Леночка...
– Не объясняй. Я всё поняла. Просто я Тимура с её крикливыми детьми спать не положу. Поедем в город, к Андреевой маме переночуем. Ты не обижайся.
Я не обиделась. Обняла её свободной рукой, и Лена прижалась лбом к моему плечу. Двадцать шесть. А пахнет от неё всё ещё детским её шампунем — она пользовалась им до тринадцати, я почему-то именно сейчас вспомнила.
Шашлык за столом ел Витя, ел Антон (приехал после обеда), ела Татьяна, ели Кира и Лёва. Лена ушла в семь, ещё засветло. Шашлыков осталось мало. Я сказала Вите — поешь, я не хочу. Он не спорил.
Татьяна в восемь налила себе вина, откинулась в садовом кресле и сказала:
– Ну, Нинусь. Решила я тут с вами на дольше задержаться. У вас тут хорошо. Природа. Воздух. Если ты не против, мы тут до девятого мая поживём.
Я молчала.
– Только я-то в субботу уеду, у меня встреча по работе важная, не получится переносить. А ребята пусть тут останутся. Они хорошие, не балованные. А двенадцатого Светик прилетит — ты их в Тулу на электричке отвезёшь, она в Туле живёт, на Зорге. Хорошо?
Восемь дней. Восемь дней мне сидеть с двумя чужими детьми, которых я первый раз вижу. Мне, у которой работа в библиотеке начинается шестого мая.
– Танюш. У меня шестого работа.
– Ну так Витя пусть посидит. Он же дома сидит. Ему даже веселее будет.
Я посмотрела на Витю. Он жевал шашлык и смотрел на огонь в мангале. Дрова потрескивали. Он не услышал. Или сделал вид.
– Танюш. Витя после инфаркта плохо переносит детский шум.
– Ой, Нинусь, ну какой инфаркт, пять лет прошло. Хватит уже на это всё списывать. Ребята смирные.
Кира в это время носилась по двору с пластиковым ведром на голове и кричала «я робот, я робот».
Это был не первый раз, когда Татьяна вела себя так. Я этот первый раз помнила лучше всего.
Май двадцать первого. Виктору сорок восемь. Он работал тогда мастером в автосервисе — двенадцать лет на одном месте. И вот — в четверг утром позвонили оттуда. «Ваш муж в больнице, скорая увезла, плохо стало в обеденный перерыв».
Кардиология. Стенты — два, по квоте очередь полгода, платно — двести десять тысяч сразу за оба, потому что состояние нестабильное и тянуть нельзя. У меня было сто пятнадцать на книжке — мы откладывали Лене на свадьбу, она тогда замуж как раз собиралась. Сто пятнадцать. Не хватало ровно ста.
Я позвонила Татьяне. Она была в Москве, уже жила там пять лет, работала в риелторской фирме у мужа.
– Танюш. Нужны деньги. Сто тысяч в долг до сентября, верну с премий.
– Нинусь, ой, ты что. Я тут сама на минусе, мы ж только дом достроили в Подмосковье, я в долгу перед Игорёвой мамой как церковная мышь, ну какие сто тысяч.
– Танюш. Виктор. Твой брат. Стенты.
– Знаю. Ты держись. Государство есть, квота есть, всё бесплатно сейчас. Чего ты в платное лезешь?
– Шесть месяцев очередь, Тань. Врач сказал — рискованно ждать.
– Ну врачи всегда так говорят, чтоб денег вытянуть. Не верь ты им. У нас знакомый ждал — дождался, всё нормально.
Я взяла потребительский кредит в банке — сто тысяч на три года под двадцать четыре процента. Платёж — три девятьсот в месяц. Стенты Вите поставили в субботу. Через два месяца Татьяна выложила в ленте фотографию: Kia Rio, на капоте бант, подпись «Сашке на восемнадцать, мой мальчик». Я пересчитала по объявлениям — в той комплектации она стоила восемьсот пятьдесят. Не четыреста. Восемьсот пятьдесят.
Кредит я гасила два года и восемь месяцев. Последний платёж ушёл в январе двадцать четвёртого. Я тогда плакала на кухне — не от облегчения, от обиды. Облегчение пришло позже, отдельно.
С Татьяной я с того мая не ругалась. Я просто перестала её приглашать. А Виктор сам её звал — это сестра, его сестра, я не лезла. Она приезжала пару раз в году. Я кормила, провожала, не ссорилась. Я думала — у меня крепкая защита. А она оказалась картонной. Подёргали — и порвалась.
Я вернулась в настоящее, когда Кира пробежала мимо меня и уронила синюю чашку из бабушкиного сервиза. Чашка не разбилась — упала в траву.
– Извини, тётя.
– Ничего.
Я подняла чашку. Без скола. Я обернулась — Татьяна спала в садовом кресле, открыв рот. Антон сидел в доме у телевизора. Витя ходил с лопатой к компостной куче — выгружал угли из мангала.
Я зашла в дом. На столе в зале лежал Лёвин рюкзак. Распахнутый. Сверху — записка на тетрадном листе. Я прочла. Я не должна была, но я прочла.
«Танюш, зайка моя, спасибо что взяла моих чудовищ. Сашка в Сочи мне сказал — давай ещё на четыре дня тут останемся, погода офигенная. Так что я не двенадцатого, а шестнадцатого, ты уж как-нибудь. Светка».
Шестнадцатого. Не двенадцатого.
То есть не восемь дней. Двенадцать. Половина мая.
Я постояла с запиской в руках, потом сложила её и положила обратно в рюкзак. Мимо Татьяны прошла на кухню — не разбудила.
Утро второго мая. Я встала в шесть. В холодильнике — пустота. Татьяна с детьми ночью спустились и доели всё, что оставалось от шашлыка, плюс почти весь сыр, плюс полбатона колбасы. Тарелки оставили в раковине, грязные, с засохшим жиром. На столе — кружки, на полу — фантики от конфет, которые я держала в вазочке для Тимура.
Тимура. Внука, которого я не увижу до восьми вечера, потому что Лена с Андреем уехали.
Я вышла на крыльцо. На лавке сидел Лёва. В руке у него был кусок хлеба с маслом.
– Тёть Нин. Доброе утро.
– Здравствуй, Лёв.
– А мама сказала, что у вас тут хорошо. Что вы добрая. Что вы дрова нарубите и накормите. И что мы вам не помешаем, потому что вы пенсионерка, вам всё равно скучно.
Я ничего не ответила. Я смотрела на Лёвин кусок хлеба и думала, что вот это последний хлеб, который я тут отдам без возврата.
В семь я разбудила Татьяну. Не сильно — позвала по имени.
– Танюш. Поднимайся. Я отвезу детей в Тулу.
– Чего?
– В Тулу. На машине. Сейчас.
– Нинусь, ты что? Светик в Сочи ещё. Я тебе говорила. До двенадцатого.
– До шестнадцатого. Я записку прочитала. Светка переносит на шестнадцатое. Половина мая, Танюш.
Татьяна села. Волосы у неё были спутанные, без макияжа лицо у неё было лет на семь старше.
– Ты у меня по сумке шарила?
– Записка на общем столе лежала. На виду.
– Нинуся. Ну подумаешь, четыре дня. У вас же дом большой, продуктов полно.
– Полно нету, Танюш. У меня нету полно. Я библиотекарь в школе, у меня тридцать две тысячи зарплата. Я этот стол на тебя готовила месяц. Я поняла за ночь, что я тебе ничего больше не должна. Ни тебе, ни Светке, ни её Саше из Сочи. Поднимайся, собирай детей. У них есть мама, у мамы есть соседка — я уже позвонила Светке, она дала номер. Соседка согласилась посидеть с детьми до её прилёта. Тринадцатого Светка дома. Это четыре дня. У Светки своя квартира в Туле. Своя кровать у каждого ребёнка. Свой холодильник.
– Витя!
Татьяна крикнула в дом. Витя вышел в трусах и майке, заспанный.
– Нинусь, ты что задумала?
– Дети едут в Тулу. К Светкиной соседке. Светка прилетит — заберёт.
– Нинусь. Ну может, не надо так-то?
– Витя. Надо.
В Тулу я везла их полтора часа. По трассе, через лес, через посёлок Серебряные Пруды, потом по объездной. Кира спала на заднем сиденье. Лёва смотрел в окно. Я молчала всю дорогу. На радио играла какая-то старая песня про дождь и весну. Я её не слушала.
У подъезда нас ждала Нелли Васильевна — женщина моих лет, в спортивных штанах, с собакой на поводке. Забрала детей, забрала рюкзаки. Сказала: «Спасибо вам, Нина Сергеевна, посижу с ними, у меня самой внуки в этом возрасте, я справлюсь». Я кивнула, не разговаривала.
Села в машину и поехала обратно. Не сразу. Сначала постояла полчаса на обочине, на въезде в Скуратовский. Просто посидела, посмотрела в лобовое стекло. Пыль на нём. Дворники я не включала.
Дома меня ждал Витя. Татьяна уже уехала — вызвала такси до Москвы, без нас. Антон ушёл к соседу пить пиво.
– Нинуш. Ты вернулась.
– Вернулась.
– Танька злая уехала. Сказала, ты ей всю репутацию перед Светкой испортишь.
– Возможно.
– Ну ты прям... жёстко поступила. Дети же, не виноваты они.
Я посмотрела на мужа. Двадцать восемь лет вместе. Я знала каждую морщину на его лице, каждую родинку, каждое движение его плеч, когда он защищается от сложного разговора.
– Витя. А ты помнишь май двадцать первого?
– Помню.
– А помнишь, что Танька тогда не дала сто тысяч?
Витя помолчал. Потом сказал тихо:
– Это было давно, Нинуш.
– Это было пять лет назад, Витя. У тебя в груди стенты — те, за которые я три года кредит отдавала. Они в тебе. Каждый день.
Он отвернулся и пошёл к мангалу. Витя всегда уходил к мангалу, когда не мог ответить.
Третьего мая, утром, к нам в калитку постучала баба Зина с соседнего участка. Семьдесят восемь лет, сухонькая, в платке. Она стояла, опершись на трость, и смотрела на меня очень светлыми, очень злыми глазами.
– Нина. Здравствуй.
– Здравствуйте, Зинаида Петровна.
– Я слыхала. Татьяна звонила Степановой через дорогу, та мне рассказала. Ты её детишек выгнала.
– На машине отвезла. К соседке их матери в Тулу.
– Ой, ну какая разница. Чужих детей выгнала. Стерва ты, Нина. Я-то всегда говорила Витьке — не на той женился. Видный был парень.
Я закрыла дверь за собой, чтобы Витя не слышал.
– Зинаида Петровна. А вы помните, у Виктора инфаркт был в двадцать первом?
– Помню. И что?
– А Татьяна тогда сто тысяч не дала. На стенты. Я кредит брала.
– Ну так и что. Это её деньги, её право. Не твоего ума дело, кто кому даёт. А чужих детей в дом приняла — корми. Закон у нас такой. Гостеприимный.
– Гостеприимный, говорите.
– Гостеприимный.
Баба Зина повернулась и пошла. Я смотрела в её сгорбленную спину и думала, что бабе Зине семьдесят восемь, и у неё есть свой свод правил, и она передаст этот свод дальше, и где-то ещё лет пятьдесят будут жить эти правила в чьих-то головах. Что я тут ничего не сделаю.
Вечером девятого мая, после парада, после салюта, который мы смотрели по телевизору вдвоём с Витей, я вышла во двор. Светало уже долго, в десять было ещё светло. Обошла участок. Потрогала смородиновые кусты — листья только-только развернулись, мелкие, светло-зелёные, ещё липкие. Зашла в сарай. Достала старый замок, амбарный, ещё свёкровкин — тяжёлый, с большим ключом. Витин, тот, что висел на калитке, сняла. Старый, с тонкой дужкой, который Татьяна знала.
Повесила амбарный.
Витя смотрел из окна. Не вышел.
В понедельник я уехала в город. На работу.
Через неделю Татьяна позвонила Виктору. Он взял трубку, поговорил с ней пять минут, положил.
– Нинуш. Танька зовёт на день рождения свой, в июле.
– Поезжай.
– Ты не поедешь?
– Нет.
– Нинуш. Это сестра. Это моя сестра.
– Я знаю. Поезжай. Я не запрещаю.
Он не поехал. Не из-за меня. Из-за чего-то ещё, что наконец-то и до него дошло. Или не дошло. Я уже не разгадываю Витю, как перестала разгадывать Татьяну.
Долг по тому кредиту в сто тысяч из двадцать первого года я выплатила в январе двадцать четвёртого. Платежи закрыты, справка из банка в папке.
А долг другой — тот, который накопился из всех Татьяниных приездов с пустыми руками, из всех её «ну Нинусь, ну не жалей, у вас всё есть», из всех её надкусанных моих тортов и моих синих чашек, — этот долг я подсчитать не могу. Он не в рублях.
И кто кому должен теперь? Я ей — за то, что она моего Витю в ноябре сорок восьмого года рождения родила и тем самым подарила мне мужа? Или она мне — за всё, что я тащила на себе, чтоб этот её брат был жив?
Я не знаю. Скажу честно: не знаю. А может, в этом и был смысл — сложить ручку и калькулятор в ящик, закрыть и сменить замок.
Правильно я сделала, что закрыла перед золовкой ворота? Или должна была кормить чужих детей половину мая, потому что это «гостеприимный закон» и потому что Лёва ни в чём не виноват, его подбросили, как котёнка в коробке?
Замок у меня тяжёлый. Ключ — в кармане куртки. Куртку я больше с дачи в город не вожу.