Его считали сумасшедшим. Двадцать восемь лет не появлялся в России, не брал заказов и не зарабатывал, сидел в римской мастерской и переписывал одну и ту же картину раз за разом, слой за слоем. Художники вокруг богатели, получали звания и строили дома. Александр Иванов варил чечевицу на жаровне и менял подрамник, потому что старый сгнил от сырости.
Безумцем он не был. Он был человеком, который поставил на одну картину всю жизнь, а государство потом оценило этот труд в сумму, за которую в Петербурге покупали приличный дом.
Читатель, надеюсь, простит мне подробности, потому что они того стоят.
А ведь Рим знал его цену задолго до Петербурга. В марте 1857 года, когда Иванов решился открыть мастерскую для публики, случилось то, чего никто не ожидал.
Десять лет двери были заперты, десять лет он никого не пускал. И вдруг распахнул. Весь Рим хлынул внутрь, от князей до мастеровых. Художники всех наций стекались толпами, и среди них маститый Петер Корнелиус (а его мнению в те годы верил весь художественный мир) несколько раз жал руку русскому затворнику, повторяя «Un valoroso maestro!», что значит «Вы большой мастер!»
Большой мастер, живущий впроголодь. Но до этой нищеты надо ещё добраться, и начинать придётся с его отца, потому что без отца эту историю не понять.
Андрей Иванович Иванов не знал своих родителей. Подкидыш из московского Воспитательного дома, сирота, которого в числе двадцати восьми таких же мальчишек определили в петербургскую Академию художеств. Способный оказался, вытянул до профессорского звания, и когда заслужил стажировку в Италию, отказался и женился на дочери немецкого мастера Екатерине Деммерт. Любовь оказалась дороже Рима.
Сын Александр чуть не повторил отцовскую судьбу. В 1830 году, когда Общество поощрения художников уже оплатило ему четырёхлетний пенсион в Италию, он влюбился в дочь академического учителя музыки и готов был бросить всё. Отец отговорил, схватив за руку у порога.
«Твоя будущность... на карту...» — обрывками вспоминал потом Александр Андреевич те горькие слова.
В Рим он приехал двадцатичетырёхлетним, с золотыми медалями, со званием академика впереди. Четыре года стажировки должны были завершиться одной большой картиной для отчёта перед Обществом. Иванов выбрал сюжет из Евангелия от Иоанна, момент, когда Иоанн Креститель указывает народу на идущего Христа. Сюжет, который сам художник называл «всемирным».
Четыре года? Читатель, пройдёт двадцать, прежде чем Иванов положит кисть. И то не потому, что закончит, а потому что зрение откажет.
Он написал шестьсот этюдов к одной картине. Шестьсот! Просиживал месяцами в нездоровых Понтийских болотах, зарисовывая каждый камень и лист, потому что палестинский пейзаж заменяли итальянские пустоши. Искал лица в синагогах и церквях. Попросил у Академии денег на поездку в Иерусалим, к реке Иордан, где и происходило евангельское событие. Академия ответила (по преданию, и не самым дружелюбным тоном): «Рафаэль не был на Востоке, а создал великие творения».
Денег не дали.
К 1841 году глаза начали болеть и гноиться от напряжения. Врачи запретили работать. Два года он почти не подходил к холсту, с 1842-го по 1844-й. Пятьсот сорок сантиметров в высоту, семьсот пятьдесят в ширину, попробуйте расписывать такую стену с воспалёнными глазами. Иванов вернулся к работе, хотя к последним годам уже не различал деталей собственного полотна.
Вот читатель пусть приглядится к левому нижнему углу «Явления Христа народу» в Третьяковке. Стоит старик в серой одежде, а отражение в воде под ним красное. Дело в том, что изначально там был юноша в алом хитоне. Иванов переписал фигуру, а на отражение уже не хватило зрения.
По воспоминаниям гравёра Фёдора Иордана, товарища по Академии, Иванов был «упрям и своеобычен». Генерал Лев Киль, начальник над русскими художниками в Риме, выражался грубее, называл его «сумасшедшим мистиком» и старался не допустить к нему высоких гостей.
По свидетельству графа Фёдора Толстого, Киль «употребил все интриги, чтоб не допустить государя по мастерским наших художников, а особливо Иванова не терпит».
Добавлю от себя, что должность эта странная, генерал при художниках, но Россия и не такое видала.
А вот Жуковский, побывав в римской мастерской вместе с наследником престола в 1838 году, вышел оттуда задумчивый и записал, что Иванов «живописец с добрым сердцем и энтузиазмом к своему творчеству».
Сердце доброе, а карман пустой. Общество поощрения художников давно прекратило выплаты, отец в Петербурге сам лишился профессорского жалования (интриги!), и сын в Риме считал каждый сольдо.
Гоголь, близко сошедшийся с Ивановым в конце 1830-х, хватался за голову и писал друзьям в отчаянии, умолял не дать художнику буквально пропасть от голода.
В другом письме Гоголь ставил картину Иванова в один ряд с работами Рафаэля и Леонардо. А в статье 1846 года сформулировал точнее всех.
«Иванов уже давно умер для всего остального мира, кроме своей работы». На картине, кстати, Гоголь тоже остался (фигура в красно-коричневом хитоне, ближайшая к Христу).
Гоголь ушёл в 1852-м. Отец в 1848-м. Иванов оставался в Риме один. Картина заменила ему семью, жены и детей у него не было. А в 1858 году он решился. Полотно скатали в вал, погрузили на открытую железнодорожную платформу (в багажный вагон не влезло), довезли до немецкого порта Киль, там перегрузили на палубу парохода, в трюм тоже не поместилось.
Деньги на перевозку дала великая княгиня Елена Павловна. Сам Иванов, по запрету врачей, морем не пошёл, он добирался сушей через Берлин, где лечился у доктора Сергея Боткина, и через Штеттин. Через двадцать восемь лет отсутствия автор и его полотно встретились уже в Петербурге.
Петербургу было не до Иванова. Шёл 1858-й, год отмены крепостного права приближался, газеты кипели, общество спорило о земле и воле. Религиозная живопись казалась архаикой из другой эпохи.
Картину выставили в зале Академии художеств. Кто-то восхитился, но многие пожали плечами. Иванов наблюдал из угла, худой, с больными глазами, в чужом сюртуке, остановился у братьев Боткиных на Васильевском острове, своего угла в родном городе не имел.
Император Александр II выразил желание приобрести полотно. Цена? Десять тысяч рублей плюс пенсия в две тысячи годовых. Вот во что казна оценила двадцать лет работы и шестьсот этюдов, Понтийские болота, сгнившие подрамники и глаза, которые отказали на службе. Десять тысяч.
Для сравнения: годовое жалование мелкого чиновника составляло около четырёхсот рублей, а модный портретист Иван Крамской через двадцать лет будет брать по нескольку тысяч за один портрет.
Торг не завершился. 3 июля 1858 года Александра Иванова не стало стремительно и неожиданно, он угас от эпидемической болезни. Ему было пятьдесят один. В последний путь провожала горстка родственников и студентов, ни генералов, ни академиков, ни придворных. Упокоился на Новодевичьем в Петербурге.
А потом пришли деньги уже не дождавшемуся.
Александр II купил картину за пятнадцать тысяч рублей, наградил (уже после его ухода) орденом Святого Владимира. Полотно определили в Румянцевский музей, где для него выстроили отдельный павильон. В 1925 году картину передали Третьяковской галерее, но физически она переехала туда только в 1932-м, когда достроили специальный зал.
Илья Репин назвал «Явление Христа народу» «самой гениальной и самой народной русской картиной».
Сегодня перед ней стоят очереди, а автор получил за неё от Российской империи ровно столько, сколько стоил небольшой дом на петербургской окраине, и не дожил даже до этих денег.
А вот вам вопрос. Если бы Иванов бросил свою картину и вернулся в Петербург делать портреты на заказ, как тот же Крамской, жил бы сыто и канул бы в безвестность? Или двадцать лет нищеты в Риме были единственной ценой за отдельный зал в Третьяковке?