оглавление канал, часть 1-я
Зойка фыркнула возмущённо:
— Как ты можешь вообще думать о работе, когда тут такое?! — И она потрясла у меня перед носом Славкиными часами.
Потом, будто опомнившись, бережно их погладила и убрала в карман, аккуратно застегнув клапан на пуговицу. Спросила как-то покаянно:
— А мне что прикажешь делать? Щи тебе варить да в окошко пялиться?
Я задумалась. Зойка, мающаяся без дела, — опаснее врага. Может такого напридумывать, а главное — осуществить, что потом те самые супостаты за милых ребят покажутся. Нужно было срочно её приспосабливать к какому-то делу. Выход нашёлся быстро.
— А ты вот что… — начала я, сосредоточенно хмуря брови, — поезжай-ка завтра в район к этому дедуле из музея. Как там его…?
Зойка поспешно подсказала:
— Олег Павлович…
— Вот-вот… Поезжай ты к этому Олегу Павловичу и потряси его как следует на предмет каких-нибудь архивов. Помнится, ты говорила, что он тебе рассказывал про рыцарей правильных и тех, которые царю продались. Глядишь, какие-нибудь имена и всплывут.
Сестра озадаченно посмотрела на меня.
— И что нам это даст?
Я только хмыкнула:
— Врага нужно знать в лицо. — Потом как-то покаянно произнесла: — Зойка, я не знаю, что нам это может дать, если честно. Но с чего-то начинать надо. К тому же уже даже нашему Агрономy понятно, что корень всех проблем кроется там, в далёком прошлом. Вот там нам и надо копать. А в бумагах ты у нас спец. Так что давай… Сейчас отдыхать, а завтра примемся за дела.
Убрав со стола, мы разошлись по своим комнатам.
Я себя ощущала каким-то выжатым кусочком лимона после долгого чаепития. Точнее даже — корочкой от этого самого лимона. Как-никак, а я вторые сутки, считай, была без нормального сна.
К тому же завтра мне предстоял серьёзный разговор с Прасковьей. Я была уверена, что именно бабка Прасковья является центром притяжения всех этих тайн. В прошлый раз она от меня «отболталась», не сказав ничего толком. Но в прошлый раз и я не могла ничего толком ей предъявить.
А сейчас… сейчас в кармане моего бушлата лежал, скрученный плотной трубочкой, «козырный туз» всей этой игры.
Я разбудила Зойку рано утром. За окном было темно, ветрено и промозгло. Что поделаешь — осень. Вид у сестры был так себе. Никакого тебе энтузиазма, никакого тебе оптимизма в глазах не наблюдалось. Сплошные печаль и уныние. Да и глаза у неё были чуть припухшие. Скорее всего, она проревела полночи над часами мужа.
Я попыталась её хоть немного подбодрить:
— Зойка, ты главное пойми: чем быстрее мы в этой истории докопаемся до правды, тем больше у нас шансов выйти из неё с головами на плечах. Ну и, разумеется, вытащить твоего Славку.
Сестра бросила на меня хмурый взгляд и буркнула:
— Только я никак не могу взять в толк, какая нам польза от копания в старых архивах. Те дела уже давно не то чтобы даже быльём поросли, а уже и землёй засыпаны приличным слоем.
Я хмыкнула:
— Так в том-то и дело, что все ниточки ведут именно туда, к делам, которые, как ты говоришь, уже «землёй засыпаны». Пока мы не поймём, что такого ценного мог оставить нам прадед, мы будем бродить впотьмах. Так что ты уж постарайся, напряги все свои способности и всю свою въедливость, как ты можешь.
Зойка уныло кивнула, а я по-дурацки жизнерадостно гаркнула:
— И побольше оптимизма, сестря! Мы прорвёмся!
Сестра только тяжело вздохнула и с сомнением покачала головой.
Проводив Зойку в район, я поехала в конюшню. На машине я до Прасковьи не доберусь. В контору заезжать не стала. Задание мастеру я дала, ему там дня на два работы хватит, а отвечать на его вопросы, куда я и зачем, у меня желания не было.
Ставр, как обычно, был на своём месте. И как обычно — угрюм и неразговорчив. Я ещё и слова не успела сказать, как он, поздоровавшись кивком, опять, прихрамывая на больную ногу, скрылся в конюшне.
Я вошла в прохладное, пахнущее лошадиным потом и навозом помещение. В нескольких местах горели тусклые лампочки, едва-едва освещая центральный проход. Всё остальное пространство тонуло в таинственном полумраке.
Лошади, почуяв меня, начали фыркать и нервно переступать ногами. В самом конце конюшни Ставр седлал Карьку. Я про себя хмыкнула: он что, читает мои мысли? Я ведь ему даже не заикнулась, что мне нужна лошадь.
Мне хотелось с ним поговорить про Максима. Я дождалась, пока он подведёт осёдланную кобылку ко мне, протянула ей на ладони кусочек рафинада, специально захваченный из дома. Карька с удовольствием принялась хрумкать угощение.
Воспользовавшись маленькой паузой, я немного просительным голосом проговорила:
— Ставр Фёдорович, ты бы поприветливее с новым мастером. А то вон вчера его в столбняк ввёл своей угрюмостью. А нам ведь вместе работать. Я, конечно, понимаю, что у тебя с его дедом какие-то тёрки были в своё время, но, как говорил товарищ Сталин, сын за отца не в ответе, а тем более внук за деда…
Я ещё хотела что-то добавить, но конюх так взглянул на меня, что слова застряли у меня в горле. Его серые глаза сверкнули сталью, брови сошлись на переносице, а губы плотно сжались.
Если бы я умела рисовать, то вот он — готовый портрет гневного бога Сварога! Сейчас как взмахнёт искалеченной рукой — и полыхнёт вокруг яростное пламя! Я даже невольно попятилась.
А Ставр проговорил тихим голосом, от которого у меня по спине хлынули мурашки:
— Не лезла бы ты не в своё дело, Василиса Матвеевна… — И протянул мне повод.
Я даже не нашлась, что ему ответить. На фоне его тихой спокойной фразы, похожей на забивание гвоздей, мои слова казались суетливой бабьей болтовнёй.
Я, как под гипнозом, взяла из его рук поводья и пробормотала только:
— Ну… как знаешь…
Я уже была в воротах конюшни, когда позади меня раздалось:
— Ты бы поосторожнее, Василиса Матвеевна. Ночи осенние ранние, а темнота непроглядна. И кто знает, что в ней скрывается…
И теперь его голос звучал совсем по-другому. Словно он пытался меня о чём-то предупредить.
Спросить, о чём? Думаю, он вряд ли ответит. А трещать опять без толку — только время тратить да разочаровываться. А разочаровываться я не любила.
Я обернулась, чтобы поблагодарить за заботу, а он, чуть скривив губы, что, должно быть, у него означало улыбку, басовито проговорил:
— Кланяйся от меня матушке Параскеве…
Вот же…! У меня что, на лбу написано, куда я собралась ехать?! Но я только едва сумела пролепетать:
— Обязательно…
Через деревню верхом не поехала. Ни к чему сейчас были чужие взгляды. За конюшней, через небольшую луговину, сразу въехала под полог леса. Там была небольшая тропинка, по которой я носилась ещё босоногой девчонкой. Вела тропинка в обход деревни и выныривала на старую просеку, а по ней уже можно было выехать на маленькую дорожку, которая почти прямиком вела в сторону озерка.
Во мне бушевали разные чувства. Ставр, он что, и правда мои мысли читает? А это его предупреждение про «тёмные ночи» и прочее? Что это было? Одни загадки и какие-то неясности кругом! Как тут разобраться, блин, во всём этом клубке?! Кто друг, а кто враг? Я усмехнулась. Угу… Как раз они тебе и скажут! Самой, матушка, самой придётся разматывать эту спутанную нить. Возможно, Прасковья, если и не скажет прямо (а я была уверена, что не скажет), то хоть намекнёт, что в конце концов происходит в нашем тихом болоте.
Я попыталась отключиться от всех этих мыслей. Невозможно было всё время думать об этом и окончательно не свихнуться. Свихнуться не хотелось бы. Поэтому я стала крутить головой по сторонам, стараясь переключиться на окружающие меня красоту и умиротворение. Лес засыпал, готовясь к зимним морозам и глубоким снегам. Воздух был напоен влагой и прелью опавших листьев. Ветер порывами налетал на деревья, срывая с них остатки пожелтевшей листвы.
На меня вдруг напали философские мысли. Впрочем, природа всегда заставляла задуматься о жизни и смерти. Почему человек боится смерти? Вон природа умирает каждый год и каждый год возрождается вновь безо всякого страха. Ведь любой конец — это всегда и начало чего-то нового. А человек? Он сам себе создал рамки, и выход за них вызывает у него страх, а у некоторых даже ужас. Потому что забыли люди свою суть, перестали задавать себе вопрос «кто я?» и «зачем я?». А если и задают, то не могут на них ответить, потому что тогда придётся выйти за эти самые рамки, посмотреть вокруг, увидеть, услышать и понять то, к чему не готовы.