оглавление канал, часть 1-я
Раздался тихий хруст ветки, и впереди перед нами мелькнула рыжая тень. Лошадь всхрапнула и стала перебирать передними копытами. Я попыталась успокоить свою подругу, поглаживая её по шее.
— Карька, Карька… Успокойся. Это всего лишь лисица. Ты что, лисы испугалась?
Кобылка виновато косила на меня лиловым глазом, но вздрагивать перестала. Я усмехнулась. Кошка чёрная дорогу перебежит — говорят, к неприятностям, а вот про лису народ ничего не говорит. Понукнула лошадку, заставляя её перейти на быструю рысь.
Появление рыжей сбило всё моё философское настроение. Теперь мои мысли вернулись к моему сну или яви возле кузницы прошлой ночью. Голос, вопросы, мелькание огоньков-искр — всё это было почти нереально, но следы-то были вполне осязаемыми. Для чего тот, кто приходил тогда, узнавал у меня про ключ? Хотел точно узнать, докопалась ли я до тайны? И что ему это дало? Ведь он не предпринял попытки ни вытащить у меня информацию, где тот самый ключ, ни попытался забрать сундук. И что это значит? Напрашивался только один вывод: всё это должно было остаться у меня. Значит, мне в этой игре была отведена какая-то роль?
Вот бы сейчас Прасковья взяла да и рассказала мне всё, разложила по полочкам. И тогда бы я… И что я тогда? Кинулась в бой на супостатов? Шашки наголо — и гойда вперёд?! Это вряд ли. Думаю, те, кто ходит кругами вокруг нас с Зойкой, стремятся только к одному — к сохранению тайны. А значит, тишина — наш лучший друг.
Мне пришлось прервать свои бесполезные рассуждения, так как из-за еловых ветвей показалась замшелая крыша дома Прасковьи. Сама хозяйка стояла на крыльце и внимательно всматривалась в мою сторону. Стало быть, ждала. Как ей это удаётся, было для меня загадкой. И тут же я саму себя спросила мысленно: а как тебе самой удаётся видеть цвета человека, его энергию? Усмехнулась. Вот, вот… Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…
Не доезжая до крыльца, я спрыгнула с лошади и, отвесив полупоклон, проговорила принятую фразу:
— Будь здрава, бабушка Прасковья…
Старуха коротко кивнула и сухо произнесла:
— И тебе здравствовать…
По её виду было трудно понять, рада ли она гостье или, напротив, век бы таких «гостей» не видеть. Не говоря больше ни слова, она развернулась и вошла в дом. Я привязала Карьку у коновязи и последовала за хозяйкой, хоть меня и никто особо не приглашал.
Я вошла в низкую дверь, миновав высокий порог, и встала в уголке с сиротским видом. Прасковья возле печи размешивала деревянной ложкой какое-то варево в чугунке. В доме витал горьковато-приторный запах трав. Знахарка варила очередное зелье. От его резкого запаха у меня слегка заслезились глаза, но в голове одновременно всё прояснилось. Интересно, что там у неё за смесь?
Прасковья покосилась на меня и с усмешкой произнесла:
— Крапива, чернобыльник да лобазник… Голову прочищает и ясность ума дарует.
Я чуть вслух не фыркнула. И эта мои мысли, что ли, читает?!
Не глядя на меня, женщина насмешливо бросила:
— На кой мне твои мысли. И так понятно, о чём думаешь. Твоё лицо — открытая книга. — Потом, резко обернувшись, спросила с прищуром: — Отыскала, говоришь, схрон Евсеева? Отыскать, отыскала, да прочесть не можешь? Вот и маешься вкруг тайны прадедовой, как лиса вкруг курятника…
Стараясь, чтобы мои мысли больше не отражались на моём лице, я лихорадочно размышляла. Значит, тот, кто игры со мной играл возле кузницы ночью, связан со знахаркой и уже успел ей всё доложить. Хорошо это для меня или плохо, я пока не понимала, но собиралась с этим разобраться. Пока всё не пойму, не уйду от Прасковьи! Не будет же она меня за ноги из избы вытаскивать в конце-то концов!
Не знаю, что она там прочла или не прочла по моей физиономии, но взгляд у неё вдруг потеплел, и она проговорила уже спокойно и почти доброжелательно:
— Ну… Чего в дверях пеньком встала? Проходи, коли явилась. Чаёвничать будем.
Я покорно разулась, повесила бушлат на гвоздик возле двери, прошла к столу и уселась на лавку. Чаёвничать так чаёвничать. Оно и правда — за чашкой чая беседа пойдёт непринуждённее. Хотя на особую «непринуждённость» при своих-то вопросах я не надеялась.
Быстро накрыв на стол, хозяйка села напротив меня. Неторопливо разлила чай по чашкам, придвинула мне тарелку с какими-то шанежками и сделала небольшой глоток из своей чашки. Потом, аккуратно заправив выбившуюся из-под платка седую прядку волос обратно, со вздохом проговорила:
— Я так понимаю, что ты ко мне в такую глушь не чаи приехала распевать, а с каким-то делом. Но негоже гостя сразу-то о делах выпытывать. Так что ты угощайся покамест, а поговорить мы всегда успеем.
Я послушно сделала несколько глотков горячего и ароматного напитка. Взяла из тарелки плюшку и откусила кусочек, отдавая тем самым дань гостеприимству. Плюшка была вкусной, с брусникой, а я сегодня с утра так и не удосужилась позавтракать.
Допив чай, я отодвинула от себя чашку и поблагодарила хозяйку:
— Спасибо за чай, бабушка Прасковья. И да, ты права, не за угощеньем я к тебе приехала, хоть печево у тебя и отменное, но меня больше другое волнует. — Женщина смотрела на меня пристальным взглядом. В её тёмно-синих глазах поблёскивали малые искры невысказанной насмешки.
Она произнесла тихо:
— Что, девонка? Искала, искала, а нашла — не обрадовалась?
Я собралась удивиться, но передумала. Коли уж тот, кто у меня всё выпытал, связь с Прасковьей имеет, то чему уж тут тогда удивляться? Молча встала, подошла к дверям, достала из внутреннего кармана тугую трубочку пластины, завёрнутую в льняную тряпицу, и положила её напротив знахарки. Она вопросительно глянула на меня. Я кивнула головой:
— Разверни…
Женщина потянула за кончик цветной ленточки. Пластина медленно, как слабая пружина, развернулась на столе. У Прасковьи вырвался восхищённый вздох. Она очень осторожно провела кончиками пальцев по серебристой поверхности, а потом вдруг нахмурилась.
— Надо же… Евсей всё ж таки ослушался… А мастером знатным был твой прадед. Это ж каким нужно было обладать умением, чтобы такое чудо сотворить?! — Вздохнула и с лёгкой досадой покачала головой: — Вот теперь мы через его это мастерство и хлебнём все. Ох, Евсей, Евсей… — Потом, словно вспомнив о моём присутствии, подняла на меня взгляд и строго спросила: — Ну и чего ты от меня хочешь?
Я даже растерялась от такого вопроса. Конечно, я не рассчитывала, что как только принесу пластину Прасковье, она тут же мне всё по полочкам разложит: кто, куда, зачем и сколько. Но такого вопроса я от неё точно не ожидала.
Я, попытавшись собраться с мыслями, нерешительно проговорила:
— Ну… Я думаю, ты знаешь, что на этой пластине. То есть, я хотела сказать, ты понимаешь, в чём тут дело и почему некто охотится за этим. — И я кивком головы указала на серебристый лист, лежащий перед знахаркой.
Прасковья, по-птичьи склонив голову набок, посмотрела на меня долгим испытывающим взглядом. Я взгляда не отвела, выдержала, хотя далось мне это непросто. Казалось, старая знахарка смотрела мне прямо в душу. И не просто в душу, а в самые потаённые её уголки, куда и самой-то иногда боязно заглядывать. А женщина чуть усмехнулась краешком губ и спросила:
— Поди, вам Евдокия сказки-то рассказывала в детстве?
Я совершенно глупо похлопала на неё ресницами и протянула с недоумением:
— Рассказывала… Ну и что…?
Знахарка улыбнулась. Улыбка у неё была скупая, только чуть подсветившая её лицо, будто списанное с иконы.
— А помнишь ли ты такой сказ про стрельца Андрея и его красавицу жену, царевну Марью?
Не понимая, куда она клонит, я несколько неучтиво буркнула:
— Ну… Помню. И что?
Прасковья улыбнулась чуть шире. Это не была улыбка радости. Скорее, мне это напоминало улыбку человека, который веселится, когда видит, как бестолковая козявка выполняет строгие команды дрессировщика. И мне это совсем не понравилось. Себя в роли этой самой козявки я никак не видела. А знахарка, не обращая внимания на мои нахмуренные брови, чуть нараспев произнесла:
— И велел царь стрельцу Андрею: «Пойди туда — незнамо куда, принеси то — незнамо что!» И пошёл Андрей, повесив буйну голову… — Голос её вновь приобрёл нормальное звучание, когда она продолжила: — Если помнишь, снарядил стрелец корабль и поплыл, не разбирая дороги, куда его погонят волны. — Она хитро улыбнулась, спросив: — А ты никогда не задумывалась, что «поплыл, не разбирая дороги» — это уже определённое направление? Значит, не получается «незнамо куда». Что вокруг нас — «знамо» так или иначе, а вот то, что внутри нас — совсем «незнамо». А ты, девонька, всё как Андрей-стрелец по неведомым далям колесить норовишь. — И добавила уже строго: — Все ответы — внутри тебя, в твоей родовой памяти. Но и цена к её открытию будет немалой. Не забывай этого.
Я хмуро буркнула:
— Угу… В памяти. Только как до неё, до этой самой памяти, докопаться-то?
Прасковья как-то устало усмехнулась:
— А цена-то, я гляжу, тебя и вовсе не волнует, так?
Я неопределённо пожала плечами:
— А что толку? Волнует, не волнует? Чего волноваться раньше времени? Тут такое творится, что о цене уже и не думаешь. Того и гляди, всем головёнки пооткручивают. Ты мне главное подскажи, как мне до этой самой памяти добраться? И если в ней кроются все решения, тогда и будем о цене думать.
Прасковья досадливо сморщилась и сокрушённо покачала головой:
— Эх вы… Слепыши. Об чём с такими говорить?! — Потом, словно передумав, посмотрела на меня оценивающим взглядом. Сухо проговорила: — Ладно… В память Евдокии, бабки твоей, помогу. Но запомни: кроме тебя, никто этого не сделает. И не глазами глядеть нужно будет, сердцем. — Помолчав немного, потом вдруг добавила, озадаченно потерев рукой подбородок: — С этим-то я тебе смогу подсобить. Дам ниточку, ведущую на тропку памяти Рода, зелье сонное. Только вот… — она на несколько мгновений замолчала, посмотрела на меня печальными глазами и закончила: — А вот что случится далее — не мне решать. Какую цену за проход возьмёт с тебя Род — то мне не ведомо. И никому не ведомо. Если душа живая, то и до самых корней добраться сумеешь. А коли нет… — Она, не договорив, опустила взгляд.
В доме повисла тишина. Страшная, глухая, почти безнадёжная. Меня окатило холодом от этих её слов, а больше — от этой самой тишины, что была страшнее самого громкого крика.
продолжение следует