Шестое завещание лежало передо мной поверх той же типовой формы, что и пять предыдущих. И первый раз за три месяца на стуле клиента сидел он один, без Зинаиды Павловны.
Зинаида уехала в понедельник на курсы повышения квалификации – на неделю, в областной центр. Я осталась в конторе одна. И в тот же день, ровно в одиннадцать, в дверь постучал Аркадий Семёнович.
– Здравствуйте, Лидия Викторовна.
Он сел напротив, не дожидаясь приглашения. Положил перед собой тонкую кожаную папку, потёртую у замка. Пиджак был застёгнут на верхнюю пуговицу, хотя в кабинете было душно.
– Здравствуйте, – ответила я. – Зинаида Павловна на курсах. До пятницы.
Он кивнул так, будто знал заранее. И, наверное, знал.
– Я бы хотел внести ещё одно изменение.
– Шестое.
Это вырвалось у меня само, без вежливого «вы уверены» или «может быть, лучше подождать». Я тут же испугалась, что прозвучало грубо. Но Аркадий Семёнович даже не нахмурился – только посмотрел на меня внимательнее.
– Шестое, – согласился он.
В правой руке он держал короткий зелёный карандаш с белой полосой и стёртой надписью «Конструктор». Сжимал его не как сувенир, а как ручку – привычно, тремя пальцами. Я заметила это в первый его визит и потом каждый раз отмечала про себя, как отмечают деталь на стене, по которой узнают, что вернулись в знакомую комнату.
– Что меняем?
– Список бенефициаров. Вместо племянницы хочу вписать её мать. Свояченицу. Галину Петровну.
Я открыла дело и стала вписывать изменения в черновик. Кисти у Аркадия Семёновича были крупные, пальцы прямые, не скрюченные годами, как бывает у других в его возрасте. Тридцать лет он чертил кронштейны и крепления, и руки его всё ещё помнили линейку и кальку. Он сам сказал об этом во второй визит, между прочим, как говорят о погоде.
– А сумма? – спросила я.
– Сумма прежняя.
Я кивнула. Внесла. Шесть раз я выводила эту сумму своей рукой. И каждый раз меняла фамилии.
– Вы понимаете, – сказала я, – что каждое такое изменение – это работа, госпошлина и время. Если вы сомневаетесь, может быть, лучше один раз обдумать?
Я говорила это машинально, по тексту, который десятки раз слышала от Зинаиды Павловны. Но в голосе у меня вдруг прорезалось что-то лишнее. Что-то моё.
Аркадий Семёнович посмотрел на меня поверх папки и впервые улыбнулся. Не широко – уголками рта, как улыбаются люди, которым давно не было повода.
– Я обдумываю каждый раз, Лидия Викторовна. По две недели обдумываю.
И я не нашлась, что ответить.
Когда он ушёл, я закрыла за ним дверь и постояла у неё. На улице был обычный июньский день, во дворе шумела школа, и я слышала, как дети кричат на площадке. Мне было двадцать семь лет, и я второй год работала помощником у Зинаиды Павловны. До этого я успела сменить три места – везде уходила сама, тихо, не объясняя.
Я вернулась за стол. Передо мной лежал черновик шестого завещания. Я не торопилась. Зинаида возвращалась только в пятницу. А контора оставалась в моём распоряжении до конца недели.
Я встала, подошла к шкафу, где у нас хранился текущий архив, и открыла нижнюю дверцу.
А на второй полке стоял ряд из шести одинаковых картонных папок песочного цвета. На каждой – одна и та же фамилия от руки и шесть разных дат, с двухнедельным шагом.
Шесть папок. Шесть дат. Три месяца.
Я выдвинула стул, присела на корточки и стала доставать их по одной.
И в первой – квартира на улице Орджоникидзе, сберегательный вклад, машина девяносто восьмого года выпуска. Бенефициар – свояченица Галина Петровна. Сумма прописана и цифрами, и словами.
Во второй – та же квартира, тот же вклад, та же машина. Бенефициар – племянник, сын свояченицы.
В третьей – свояченица плюс какой-то институт. Доли поровну.
В четвёртой – дальний родственник по линии жены, имя я видела в первый раз.
В пятой – снова свояченица. И добавлена ещё одна племянница.
И я разложила пять папок веером на полу, на ковре, и долго смотрела на них. Потом достала шестую – ту, что мы заполнили утром.
Сумма во всех шести бумагах была одна и та же. А менялись только имена.
Я сидела на полу, и у меня было ощущение, что я только что увидела чей-то очень личный почерк, не предназначавшийся для меня.
В первый его визит – тогда был март, ещё лежал снег, и в контору набежала с улицы вода – он сидел в этом же кресле, сцепив крупные кисти на коленях. Зинаида Павловна уже зачитала ему стандартные фразы и собралась подписывать. Я готовила черновик за маленьким столиком в углу.
И я зачем-то спросила его. Не как помощник, а как человек, который случайно оказался рядом.
– Тяжело, наверное, такое подписывать.
Он поднял голову. Я ждала, что он скажет «нормально» или «работа есть работа», как обычно говорят клиенты, чтобы не показывать своё.
Он сказал по-другому.
– Тяжело.
И всё. И больше ничего не добавил. Зинаида Павловна на меня посмотрела поверх очков – у неё был свой особый прицел, через сдвинутые на переносицу очки, удобный для быстрого взгляда то на бумагу, то на собеседника. Она ничего не сказала тогда. Только потом, когда Аркадий Семёнович ушёл, заметила: «Лида, не лезь в душу клиентам. У них и так не сладко».
Я кивнула и больше за три месяца ему ни одного лишнего слова не сказала. И он мне тоже. Только когда Зинаида выходила на минуту – подписать что-то у секретаря или ответить на телефон, – он иногда говорил мне короткие вещи. Что чертёжный карандаш этот ему остался со станкостроительного завода, где он начинал в семьдесят шестом году. Что инженер на пенсии – это, в сущности, человек без занятия, потому что чертить кронштейны для гаражного шкафа надоедает на третий день. Что жену звали Тамарой и что они прожили вместе тридцать два года.
Это я узнала за пять визитов, по две-три фразы за раз. Урывками. Но я запомнила всё.
***
В пятницу вернулась Зинаида Павловна. Я встретила её на пороге, молча, и сразу пошла за чайником. Я ещё не решила, говорить ей или нет.
А во вторник на следующей неделе пришёл он.
Без записи.
– Я только уточнить ещё одну деталь, – сказал он, не садясь.
Зинаида Павловна развела руками.
– Аркадий Семёнович, у меня клиент через десять минут. Может, Лидия Викторовна примет?
Он повернулся ко мне и кивнул – быстро, как человек, у которого уже внутри решено заранее.
Мы прошли в смежную комнату, где у меня был маленький рабочий стол. Аркадий Семёнович не сел. Стоял у окна, спиной ко мне, и вертел в пальцах тот самый зелёный карандаш. Движения у него были чёткие, отработанные – так делают инженеры, когда им нужно подумать.
– Какая деталь, Аркадий Семёнович?
– А вы знаете, Лидия Викторовна, я же не помню, какой у вас почерк.
Я подумала, что ослышалась.
– Простите?
– Я каждый раз вижу свою фамилию, написанную вашей рукой. Но не помню, какой у вас почерк сам по себе. Ваше слово, написанное вами для себя.
Я не знала, что сказать. И тогда я взяла со стола чистый лист, написала в правом углу: «Лидия». И передала ему.
Он смотрел на бумагу долго. Потом сказал:
– Спасибо.
И ушёл, не уточнив никакой детали.
Я осталась стоять у стола. У меня внутри что-то сдвинулось – не в сторону радости, а в сторону тревоги. Будто пол наклонился на полградуса.
***
В тот же вечер я поехала к младшей сестре. У Ани была новая квартира, новостройка с панорамными окнами, и она пекла яблочный пирог. Аня всегда умела печь. И ещё она умела разговаривать так, чтобы из неё лились слова – ровно, без пауз, не отрываясь взглядом от собеседника.
Я села на табурет у окна и сказала:
– У меня странный клиент.
И рассказала ей всё. Про шесть папок. Про сумму, которая не меняется. Про карандаш. Про то, что он попросил мой почерк.
Аня слушала и резала яблоки.
– И сколько ему?
– Пятьдесят восемь.
– А тебе двадцать семь, Лида.
– Я знаю.
И она положила нож.
– Лида, ты пойми. У человека жена умерла. Он совсем один. Дома никого. И ему сидеть в квартире вечерами – невыносимо. Ему нужен кто-нибудь, чтобы выговориться. Любой! И тут ты – тихая, добрая, ничего даже не требующая. Удобная.
Это слово я ждала. И всё-таки оно ударило!
– Аня, не надо.
– Лида, ты для них для всех просто удобная. Для мамы – которая всегда тобой затыкала дыры. Для Веры – которая на тебе свои дежурства списывала. И теперь ещё для какого-то деда. Не дай себя использовать! Хоть раз в жизни.
Я молчала. У Ани брови подведены чёткой линией, кончик идёт выше, чем основание – она любит «театральное» лицо в зеркале. А сейчас эти брови были сведены почти в одну.
– Ты добрая, – сказала Аня помягче. – И это твоя слабость.
Я доела свой кусок пирога и поехала домой.
А дорога от Аниной новостройки до моей окраины занимала минут сорок. Я ехала на маршрутке, смотрела в окно на чужие огни и думала. И не была согласна с Аней до конца. Но и возразить ей до конца не могла. Это было самое неприятное – когда чужие слова попадают в зазор между тем, что ты подозреваешь о себе, и тем, что тебе хотелось бы про себя думать.
Удобная.
Я помнила, как в детстве я была удобной для матери. Мать у нас работала в две смены, а отца не было. Старшая, Вера, готовилась в медицинский, и её нельзя было трогать. Младшая, Аня, была маленькая, и её нельзя было ругать. А я была средняя. И мне говорили: «Лида, посиди с Аней», «Лида, разогрей суп», «Лида, не шуми». Я выросла на этом «Лида, не шуми».
Потом я была удобной у Веры, когда та поступила. Я сдавала её квартиру жильцам, пока она училась в другом городе. Принимала деньги, передавала ей. И меняла лампочки, когда жильцы просили. Я не возражала.
Потом я была удобной у Ани, когда та выходила замуж. Я списывалась с поставщиками, договаривалась с фотографом, проверяла счета. А на свадьбе я стояла во втором ряду гостей и улыбалась.
И теперь, спрашивала я себя, я снова стану удобной?
Я не знала ответа.
В среду утром я положила перед Зинаидой Павловной все шесть папок Аркадия Семёновича.
Она взяла первую. Полистала. Взяла вторую. Третью. Очки её сдвинулись ниже обычного, она смотрела поверх них на меня.
– И что ты хочешь сказать?
– Сумма во всех одна и та же.
– Я вижу.
– А имена разные.
– Лида, и что?
Я молчала. Она вздохнула и отложила пачку.
– Слушай. Не первый случай. Старики приходят, переписывают по пять, по десять раз. Как настроение. Сегодня обиделся на племянницу – вычеркнул. А завтра помирился – вписал. Это ведь нормально.
– Зинаида Павловна, обычно при этом меняется и сумма. Доли. Что-то ещё. А у него только имена.
Она посмотрела на меня внимательно. Поправила очки. Тонкая сетка линий у её висков заметнее обозначилась, когда она свела брови.
– Лида.
– Что?
– Ты подумай, зачем ему это.
И всё. Больше она ничего не сказала. Зинаида Павловна никогда не говорит лишнего. Она не учит, она показывает направление.
Я весь день просидела на работе и думала об одном. Наверное, я переписала десять документов, и в каждом из них перед глазами стояли шесть папок.
***
В пятницу Аркадий Семёнович позвонил. На рабочий телефон. Зинаида Павловна как раз вышла к секретарю, и я взяла трубку.
– Лидия Викторовна, через дорогу есть кафе «Ясень». Вы к обеду выйдете?
Я подумала, что ослышалась во второй раз за неделю.
– Аркадий Семёнович, я не могу.
– Это не по работе, – сказал он. – Я хотел бы поговорить с вами не по работе. И если откажете, я больше вас беспокоить не буду.
Между нами повисла пауза. Я слышала, как у меня в груди коротко и твёрдо стучит сердце – не от испуга, а от чего-то другого, и я не знала, что это.
– Хорошо, – ответила я. – В час. И давайте у окна.
И повесила трубку.
В кафе «Ясень» в обед всегда людно. Я выбрала это место специально, не он. Я попросила столик у окна – чтобы было светло, чтобы кругом были люди, чтобы я не чувствовала себя в каком-то закрытом разговоре.
Он пришёл раньше меня. Уже сидел у окна, и пиджак на нём был тот же, и пуговица сверху по-прежнему застёгнута.
Я села напротив. Заказала чай. Он – тоже чай.
И тут он заговорил. Не вокруг да около, а прямо.
– Лидия Викторовна. Я понимаю, что это, наверное, прозвучит странно. Но я хочу вам сказать одну вещь. И, может быть, потом вы будете решать.
Я кивнула.
– Я приходил к вам шесть раз. Каждые две недели. Я сам выдумывал, кого вписать в завещание, чтобы у меня был повод снова прийти. Мне не нужно было это завещание. Мне нужно было разговаривать с вами.
Он замолчал. Я смотрела на скатерть.
– В первый раз вы спросили меня: тяжело ли подписывать. Вы первая за два года спросили это. После того как Тамары не стало, никто не спрашивал. У меня свояченица есть, племянники, бывшие коллеги. Никто. А вы спросили. И я подумал: я хочу этого человека ещё увидеть.
Он положил руки на стол. Кисти крупные, спокойные.
– Я приходил не из-за бумаг. Я приходил из-за вас. И я понимаю, что мне пятьдесят восемь, а вам двадцать семь, и я понимаю, как это выглядит со стороны. Я не прошу у вас ничего. Я просто хотел, чтобы вы это знали. Раз уж вы всё равно увидели мои папки.
И тогда он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Будто разрешил себе наконец вздохнуть.
Я смотрела в чашку и не могла поднять глаз. У меня в голове крутилось одно слово – Анино.
Удобная.
Удобная. Удобная. Удобная!
– Аркадий Семёнович.
– Да.
– Я вам очень благодарна, что вы это сказали. – Я делала паузы между словами, потому что боялась расплакаться. – Я давно ни от кого не слышала, что меня видят. Это правда.
Он молчал.
– Но я не могу.
Я подняла глаза.
– Я всю жизнь удобная. Для матери. Для сестёр. Я та, на кого можно свалить дежурство, перевести деньги, выслушать. И я очень боюсь стать удобной и для вас! Боюсь, что через год я уже буду сидеть в вашей квартире, варить вам суп, и вы будете говорить со мной, потому что больше не с кем. И мне будет казаться, что меня видят. А меня просто будет некому видеть, кроме вас.
Он не отвёл взгляда.
– Понимаю, – сказал он. – Хорошо.
И всё.
Он встал, оставил деньги на столе под чашкой, кивнул мне коротко и вышел.
А я смотрела в окно ему вслед. Он шёл по улице, не оборачиваясь, и пиджак у него снова был застёгнут на верхнюю пуговицу.
***
Прошло две недели.
Эти полмесяца я не позволила себе подумать о нём ни одной развёрнутой мысли. Только короткие, обрывками: «правильно сделала», «всё правильно», «это было бы катастрофой», «я ему не пара», «он нашёл бы себе ровесницу через полгода и был бы счастлив». Я повторяла себе это, и мне было от этого не легче, а тяжелее. Будто я пыталась вычерпать воду из лодки ложкой, а вода прибывала.
Зинаида Павловна заметила. Зинаида замечает всё. Она ничего не говорила, только пару раз приносила мне с обеда лишнюю булочку и клала на стол.
В среду она сказала мне: «Лида, ты что-то бледная. Сходи в обед погуляй».
Я кивнула, накинула жакет и пошла. Я обошла наш квартал по кругу, два раза. На втором круге я уже поняла, что обхожу его так, чтобы не пройти мимо кафе «Ясень». Это было унизительно. Я зашла в «Ясень», заказала чай, выпила его за десять минут и ушла. Чай был обычный.
Я думала, что от этого станет легче. И не стало.
В четверг к нам пришла очередная клиентка. Старушка лет восьмидесяти, в платке, очень аккуратная. Она хотела составить завещание – впервые в жизни. Зинаида Павловна расспрашивала её, я записывала. Старушка рассказывала, кому что и почему: невестке – сервиз, потому что она всегда любила красивую посуду; сыну – квартиру, потому что у него семья; внучке – сберегательную книжку, потому что внучке надо учиться.
И потом она тихо сказала: «А мужу моему, покойному, ему-то уж ничего не надо. А я бы всё ему отдала, если бы могла. Всё».
Я записывала и не поднимала глаз.
Я думала о том, что Аркадий Семёнович, наверное, тоже вот так сидел напротив Зинаиды Павловны два года назад, после похорон Тамары, и расписывал, кому что. Только у него не было ни сына, ни внучки. Ему ведь некому было оставлять. И он всё равно зачем-то пришёл и оставил.
В пятницу через две недели я была в конторе одна. Зинаида Павловна уехала к нотариусу-коллеге за документами.
Дверь открылась.
Я подняла голову.
Он стоял на пороге. И тот же пиджак, и та же пуговица, и тот же зелёный карандаш в нагрудном кармане.
– Лидия Викторовна. Я бы хотел забрать свои черновики.
Я молчала несколько секунд. У меня уже пересохло во рту.
– Все шесть?
– Все шесть.
Я встала, подошла к шкафу. Открыла нижнюю дверцу. Сняла с полки шесть папок – я помнила их вес, я перебирала их две недели назад. Положила перед ним на стол.
– Аркадий Семёнович, – сказала я, – но я не могу отдать вам черновики так. Должно быть основание. Заявление или новое завещание взамен.
– Я понимаю. Я напишу заявление.
Он тут же сел и стал писать. Почерк у него оказался ровный, чуть наклонный вправо, без украшений – такой обычно бывает у инженеров. Я смотрела на крупные пальцы и думала: я узнаю эту руку. Я видела её шесть раз в подписи. Но никогда – в свободном тексте. И это был первый раз, когда я наблюдала, как он пишет для себя. Не подпись, а слова.
Он закончил, протянул мне заявление.
– Достаточно?
– Да.
И он взял шесть папок и сложил их одну на другую. Потом достал из нагрудного кармана зелёный карандаш «Конструктор» и положил его на стол перед моим креслом.
– Вам, Лидия Викторовна. На память. Он мне служил с семьдесят шестого. Думаю, и вам пригодится.
И стал собираться.
Я стояла и смотрела на этот карандаш. На стопку из шести папок у него под рукой. И вдруг я поняла. Не так, как понимают доказательства, а как понимают давно известное, на что наконец посмотрели правильно.
– Аркадий Семёнович.
Он остановился.
– Почему сумма не менялась?
Он чуть удивился вопросу. Подумал.
– Это была моя квартира и мой вклад, Лидия Викторовна. Что мне их менять. Это ведь всё, что у меня есть. Я не могу отдать больше, и я не хочу отдать меньше.
– А имена менялись.
– Я никак не мог решить, кому. Никто из них, – он подыскивал слова, – никто из них особо не нуждался. Племянница работает. Свояченица в Краснодаре, на пенсии, ей и своих хватает. Я переписывал, потому что мне надо было приходить.
– И вы поэтому не вписали меня?
Он замер. Не сразу понял, что я сказала. Потом посмотрел на меня прямо.
– Лидия Викторовна. Я не имею права вписать вас. Если бы я вас вписал, я бы вас купил. Сумма, которую я переписывал шесть раз, – это вся моя жизнь. И я не хочу, чтобы вы стояли возле меня даже из-за неё. Я для того и менял имена, чтобы было видно – я могу отдать кому угодно. Это не средство удержать вас. Поэтому я никогда вас и не вписал.
И только тогда я поняла окончательно.
Я не отвечала ему. Я только смотрела на стекло двери за его спиной, на надпись «нотариальные услуги» наоборот, как читают изнутри.
Он не торговался. Он каждый раз оставлял всё, что у него есть, и менял только имена, чтобы я видела: его деньги принадлежат не мне. Они никому в отдельности не принадлежат. Он не пытался привязать меня к себе. Он, наоборот, держал свободу за двоих. Свою и мою.
Это был не подкуп. Это был выбор. Он каждый раз оставлял мне выбор уйти, не унося ничьего имущества и ничьего долга.
А я приняла его за человека, который ищет «удобную».
– Аркадий Семёнович, – сказала я. – Подождите.
Он уже стоял у двери, прижимая локтем стопку из шести папок. Обернулся.
– Подождите, я с вами.
Я обошла стол, заперла шкаф, накинула жакет. Взяла со стола карандаш – зелёный, с белой полосой и стёртой надписью «Конструктор». И вышла за ним на улицу.
А он остановился на тротуаре. Окно нашей конторы было пыльным, в нём отражалось солнце. Я подошла и протянула ему карандаш.
– Аркадий Семёнович. Я ошиблась.
– В чём?
– Вы не делали меня удобной. Вы делали меня свободной. Я только сейчас это поняла.
Он стоял с шестью папками под мышкой и ничего не говорил.
Я сделала шаг ближе, расстегнула верхнюю пуговицу его пиджака и положила карандаш ему обратно в нагрудный карман – туда, где он лежал с семьдесят шестого года.
– Пусть служит вам ещё! – сказала я. – Я недостойна.
Он посмотрел на меня, и в его сдержанном лице что-то наконец дрогнуло – не в улыбке, не в слезе, а в дыхании. Он впервые на моей памяти выдохнул так, как будто очень долго не мог.
– Лидия Викторовна, – сказал он, – а пойдёмте в «Ясень». У нас там в прошлый раз чай остыл.
Я кивнула. И мы пошли через дорогу.
Он нёс под мышкой все шесть папок. Они теперь уже никому ничего не должны были.
А я шла рядом и думала, что мне двадцать семь лет, и впервые в жизни рядом со мной идёт человек, который меня не использует, не жалеет и не спасается мной. Просто идёт рядом.
Когда мы вошли в «Ясень», та же официантка, что обслуживала нас в прошлый раз, узнала нас и тихо улыбнулась. Ничего не сказала. Принесла два чая и поставила их на тот же столик у окна.
Аркадий Семёнович положил стопку из шести папок на свободный стул рядом и накрыл её сверху ладонью. Большой, спокойной, прямой.
– Знаете, Лидия Викторовна, – сказал он, – я вам, наверное, скажу одну вещь, которую раньше говорить было нельзя. А теперь, кажется, уже можно.
Я ждала.
– У нас с Тамарой не было детей. Тамара очень хотела, и не получалось, и для неё это всю жизнь было больной точкой. Я ей всегда говорил: ты у меня и есть весь мир! И это была правда. Но когда Тамары не стало, мне стало очень тихо. Не одиноко – одиночество это другое. А тихо. И я думал, что эта тишина теперь до конца.
И он опустил глаза на свой чай.
– А вы пришли, и оказалось, что нет. Что ещё можно услышать чей-нибудь голос. И мне так захотелось его слышать, что я придумывал поводы. И мне даже не было стыдно тогда. А стыдно стало только когда вы увидели папки.
– Не надо стыдиться, – сказала я.
– Я и не стыжусь больше.
Он поднял на меня глаза.
– Лидия Викторовна. Я не прошу у вас ничего сверх того, что есть. Просто будем приходить сюда раз в две недели.
Я улыбнулась.
– А зачем раз в две недели?
– По привычке, – сказал он серьёзно.
И тогда я засмеялась первый раз за месяц.
Карандаш «Конструктор» лежал у него в нагрудном кармане. Шесть папок – на стуле под его ладонью. И мне было двадцать семь лет, и в окно «Ясеня» светило обычное июньское солнце, и кто-то, сидящий напротив, спрашивал меня, какой я хочу пирог – с яблоком или с вишней.
Я выбрала с вишней.
А я никогда раньше не выбирала вишню. Аня всегда пекла яблочный.
Сейчас я уже сидела и думала: пусть будет вишнёвый. Я так хочу!
И это была первая вещь за двадцать семь лет, которую я выбрала сама. Только для себя.