Глава тринадцатая: Джозефина
Трейлер стоял на краю резервации, там, где асфальт сменялся гравием, а гравий — пыльной тропой, убегающей в прерию. Он был старым — алюминиевые стены, выцветшие под солнцем, крыльцо из фанеры, на котором спали три кошки. Четвёртая сидела на перилах и смотрела на подъезжающий «Мустанг» с тем особым, немигающим презрением, которое свойственно только кошкам и очень старым женщинам.
Кайл заглушил двигатель.
— Приехали.
Эмбер вышла из машины. Утренний воздух был холодным, пахнущим шалфеем и пылью, и где-то далеко лаяла собака. Небо здесь было огромным — гораздо больше, чем в городе, — и оно нависало над прерией, как купол, раскрашенный в бледно-голубой и розовый.
Дверь трейлера открылась прежде, чем они успели постучать.
Женщина, стоявшая на пороге, была древней. Эмбер никогда не видела таких старых людей — кожа как выдубленная временем замша, прорезанная тысячью морщин, которые расходились от глаз и рта, как трещины на высохшей земле. Волосы — длинные, совершенно белые, заплетённые в две косы, перекинутые через плечи. На ней было простое ситцевое платье с цветочным узором и мокасины из мягкой кожи. В одной руке она держала кружку с чем-то дымящимся, в другой — пучок сушёного шалфея.
Но глаза.
Глаза у неё были как у ястреба. Тёмные, блестящие, абсолютно ясные. Они скользнули по Кайлу, по Карен, а потом остановились на Эмбер — и замерли.
— Кайл, — сказала она голосом, который был одновременно скрипучим и мелодичным, как старая скрипка. — Ты вырос.
— Здравствуй, тётя Джо, — Кайл шагнул вперёд, но не обнял её — вместо этого он остановился на расстоянии вытянутой руки и слегка склонил голову. Жест уважения. — Я привёз людей, которым нужна помощь.
— Я вижу, — старуха перевела взгляд на Эмбер. — Я вижу Двоих в Одном.
У Эмбер перехватило дыхание.
— Вы... знаете?
— Я вижу, — повторила Джозефина. — У тебя две тени, девочка. Одна лежит правильно — на запад. Вторая лежит неправильно — на восток. И эта вторая тень... — она прищурилась, — ...она мужская.
Карен издала тихий, сдавленный звук — не то всхлип, не то вздох облегчения. Она видит. Она действительно видит. Мы не сумасшедшие.
— Заходите, — сказала Джозефина и отступила вглубь трейлера. — Чай готов. Разговор будет долгий.
Внутри пахло шалфеем, табаком и чем-то ещё — сладким, смолистым, похожим на ладан. Стены были увешаны пучками сушёных трав, ловцами снов, старыми фотографиями в деревянных рамках. На маленьком столике у окна лежали бисерные украшения — незаконченный браслет, россыпь синих и белых бусин. Четыре кошки (Эмбер насчитала их: три на крыльце, одна внутри, серая, спящая на подоконнике) распределились по трейлеру с той же естественной непринуждённостью, с какой трава росла в прерии.
Они сели. Джозефина разлила чай — тёмный, пахнущий мятой и ещё чем-то горьковатым, — в три глиняные кружки без ручек.
— Рассказывай, — сказала она Карен. — Ты — та, кто начала.
И Карен рассказала. Снова. С самого начала — про месячные, про домашние обязанности, про удар в живот, про ярость, которая вылилась в слова. Но на этот раз она рассказывала медленно, без спешки, и Джозефина слушала, закрыв глаза, иногда кивая — как будто слышала что-то знакомое.
Когда Карен закончила, старуха открыла глаза.
— Шакупе, — сказала она. — Дыхание духа. У некоторых женщин нашей крови оно просыпается. Обычно — в момент большой боли. Или большой ярости. Или большой любви. Это три ключа, которые открывают дверь между миром видимым и миром невидимым.
— Но я не знала, — прошептала Карен. — Я не знала, что умею.
— Теперь знаешь, — Джозефина отпила чай. — И теперь ты должна научиться контролировать. Потому что шакупе — это не игрушка. Ты уже изменила мир. Одного человека. В следующий раз можешь изменить больше.
Карен опустила голову.
— Я хочу исправить. Вернуть Алана обратно.
— Хочешь? — старуха повернулась к Эмбер. — А ты? Ты хочешь обратно?
Эмбер открыла рот. И закрыла.
Внутри неё Алан кричал — да, да, верни меня, я хочу быть собой, я хочу своё тело, я хочу... — но голос его был уже не таким громким, как вчера. И не таким уверенным.
Я хочу быть собой? А кто я теперь?
— Я не знаю, — сказала она честно. — Часть меня хочет обратно. Часть — нет. Я... — она запнулась, подбирая слова. — Когда я была Аланом, я ненавидела себя. Ненавидела своё тело, свой голос, своё отражение. Я никому не была нужна. Джастин даже не смотрел на меня. А теперь... теперь я Эмбер. И это тело нравится мне. Оно красивое, оно чувствует — Боже, как оно чувствует! — и люди смотрят на меня, и я им нравлюсь. Я впервые в жизни чувствую себя... живой.
— Но? — мягко спросила Джозефина.
— Но это не моё тело. Не совсем. Его создала Карен из своей ярости. А я... я просто живу в нём. Как арендатор. И иногда я не знаю, где заканчивается Эмбер и начинается Алан. Или наоборот.
Старуха кивнула. Медленно, торжественно.
— Ты говоришь правду. Это хорошо. А теперь послушайте меня, Двое-в-Одном.
Она подалась вперёд, и её глаза — ястребиные, древние — впились в Эмбер.
— Твоя сестра не создала тебя из пустоты. Она не богиня. Она просто... открыла дверь. Ты была там всегда. Внутри Алана. Женская душа в мужском теле. Такое бывает. Моя бабка называла таких людей «двудушниками». В нашем племени их почитали. Они могли быть шаманами, целителями, проводниками между мирами. А потом пришли белые и сказали, что это грех. И мы забыли.
Эмбер слушала, и внутри неё Алан замер.
Двудушник. Женская душа в мужском теле. Я была там всегда.
— Карен не придумала Эмбер, — продолжала Джозефина. — Она просто дала ей форму. Вытащила наружу. Сказала миру: «Вот эта душа, дай ей тело, которое она заслуживает». И мир послушался.
Карен сидела с широко раскрытыми глазами, сжимая кружку с чаем. Кайл стоял у двери, прислонившись к косяку, и слушал, и лицо его было непроницаемым.
— Значит... — голос Эмбер дрогнул, — ...я должна была стать Эмбер? Это не наказание?
— Наказание? — Джозефина фыркнула. — Посмотри на себя. Ты красивая, сильная, здоровая. Твоя сестра дала тебе дар. Она просто не знала об этом. А ты не знала, что этот дар — твой по праву.
Алан внутри неё молчал. Но что-то в нём менялось. Что-то, что держалось два дня — может быть, всю жизнь, — начало отпускать.
— Что мне делать? — спросила Эмбер.
— Жить, — просто сказала Джозефина. — Ты уже живёшь. Ты уже Эмбер. Вопрос не в том, хочешь ли ты быть ею. Ты уже она. Вопрос в том, примешь ли ты это.
— А если нет? Если я попрошу Карен вернуть меня обратно?
Джозефина посмотрела на Карен. Долго.
— Ты можешь попробовать, — сказала она. — Но помни: каждое желание имеет цену. Ты уже заплатила — своей яростью, своим страхом. Если ты попробуешь обратить его вспять, цена будет другой. Может быть, большей. Может быть, слишком большой.
— Какой? — спросила Карен.
— Не знаю. Это знает только дух. Но я бы не советовала.
В трейлере повисла тишина. Кошки мурлыкали. Чай остывал в кружках. За окном прерия дышала утренним ветром, и трава волновалась, как море.
— Я хочу кое-что попробовать, — сказала вдруг Джозефина. — Если ты, Двое-в-Одном, согласишься.
— Что?
— Я хочу поговорить с Аланом. Отдельно.
Эмбер напряглась.
— Как?
— Ты закроешь глаза. Я буду говорить. И ты — Эмбер — уйдёшь на задний план. А Алан выйдет вперёд. Это как... сон наяву. Ты сможешь. У тебя получится. Ты уже делала это — там, в машине, когда кричала на сестру мужским голосом.
Алан внутри неё дрогнул.
Выйти вперёд. Говорить своим голосом. Быть увиденным.
— Хорошо, — сказала Эмбер. И закрыла глаза.
Джозефина начала петь.
Это была не песня в привычном смысле — скорее ритмичное, монотонное бормотание, похожее на шум ветра в траве. Слова были незнакомыми — лакота, поняла Эмбер, — но смысл проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь ту тонкую грань, что разделяла её и Алана.
И Алан вышел вперёд.
Эмбер почувствовала, как её тело меняется — не физически, но как-то... иначе. Плечи распрямились и стали шире. Челюсть сжалась. Голова поднялась. Она открыла глаза — и это был он. Алан. Глядящий из глаз Эмбер.
— Я здесь, — сказал он, и голос был другим — ниже, хриплее, но всё ещё женским, потому что гортань Эмбер не могла выдать мужского баритона. — Я Алан.
Джозефина кивнула.
— Здравствуй, Алан. Как ты себя чувствуешь?
Алан помолчал. Он смотрел на свои руки — тонкие, с розовыми ногтями. На юбку. На колени, обтянутые загаром.
— Странно, — сказал он. — Я в её теле. Но я... я всё ещё я. Я помню всё. Как я ударил Карен. Как Джастин вошёл в меня. Как я кончил — впервые в жизни по-настоящему. Я помню всё. И я не знаю, ненавижу ли я это или...
— Или?
— Или люблю, — он выдохнул, и это был выдох облегчения. — Я люблю это тело. Я люблю быть Эмбер. Мне страшно это говорить, но это правда. Я никогда не чувствовал себя таким... правильным.
Джозефина улыбнулась. Впервые за весь разговор.
— Вот видишь, — сказала она. — Ты не наказана, Алан. Ты освобождена.
— Но я... — он запнулся. — Я мужчина. Я был мужчиной.
— Ты была несчастным мальчиком, который не знал, кто он. Теперь ты — счастливая девушка, которая знает. Разве это плохо?
Алан молчал. Слёзы текли по щекам Эмбер — их общим щекам, — и они были тёплыми, и в них не было горечи.
— Я любил Джастина, — прошептал он. — Я любил его годами. И теперь, когда я могу быть с ним — он ушёл. Он выбрал Бритни.
— Он не выбрал, — тихо сказал Кайл от двери. — Он просто испугался. Ты была права насчёт него — он хороший парень, но он тупит. Когда мы вернёмся, ты с ним поговоришь. И он поймёт.
Алан повернулся к Кайлу. Их глаза встретились.
— А ты? — спросил он. — Ты зачем помогаешь нам?
Кайл пожал плечами.
— Я же сказал. Это моя кровь. Моя земля. Мои люди. Вы — одна из нас. И... — он чуть улыбнулся, — ...я обещал, что я тебя подвезу. Я держу слово.
Алан кивнул. И ушёл обратно — на задний план, в глубину сознания, уступая место Эмбер.
Эмбер моргнула. Потрясла головой. Провела рукой по лицу — мокрому от слёз.
— Это было... странно. Я слышала его. Как будто он говорил моими губами. Но я не могла его контролировать.
— Вы оба здесь, — сказала Джозефина. — Вы оба настоящие. И вы оба — одна душа, которая наконец нашла своё тело. Не теряйте друг друга.
Карен встала. Подошла к Эмбер. Опустилась перед ней на колени — прямо на пыльный пол трейлера, — и взяла её руки в свои.
— Прости меня, — сказала она. — За то, что я сделала это без твоего согласия. За то, что я думала только о своей мести. Ты — моя сестра. Теперь — сестра. И я не хочу тебя терять.
Эмбер посмотрела на их переплетённые пальцы. Карен с обломанным ногтем, заклеенным пластырем. Она — с розовым маникюром, который нарастила уже будучи Эмбер (когда? она не помнила, но маникюр был).
— Я прощаю тебя, — сказала она. — И... спасибо. За то, что ты сделала. Я никогда бы не осмелилась сама. Ты дала мне то, о чём я мечтала, но не могла признаться даже себе.
Они обнялись. Впервые за много лет. Может быть, впервые в жизни.
Кайл смотрел на них, и в его глазах что-то поблёскивало — может быть, отблеск утреннего солнца в окне.
— Ну, — сказала Джозефина, поднимаясь, — раз уж вы приехали, надо вас покормить. Завтрак. А потом — обратно. У вас там, кажется, школа в понедельник?
Эмбер вдруг расхохоталась. Смех вырвался из неё неожиданно — чистый, мелодичный, как колокольчик.
— Школа. Да. У нас школа.
— И Джастин, — добавила Карен, и её губы дрогнули в улыбке.
— И Джастин, — повторила Эмбер. — Я с ним поговорю. Когда мы вернёмся. Я всё ему объясню. Ну... не всё. Но достаточно.
— А если не поймёт? — спросил Кайл.
Эмбер посмотрела на него. Потом на свои руки. Потом на Джозефину, которая уже гремела сковородкой на крошечной кухне.
— Тогда, — сказала она, — значит, он не тот, кто мне нужен. Я слишком долго пряталась, чтобы теперь соглашаться на полуправду.
И впервые за двое суток она почувствовала себя цельной. Не Алан. Не Эмбер. А Эмбер-и-Алан. Двое-в-Одном. И это было правильно.
---
Глава четырнадцатая: Дорога домой
Завтрак у Джозефины был простым — кукурузные лепёшки, яйца, чёрный кофе из старой медной турки, — но Эмбер ела его с таким аппетитом, какого не чувствовала уже двое суток. Может быть, дело было в утреннем воздухе прерии. Может быть — в том, что она впервые за долгое время не чувствовала себя разорванной надвое. Алан внутри неё тоже ел — вернее, он чувствовал вкус через неё, и это было странно и правильно одновременно.
Карен сидела рядом и косилась на старый телевизор, который Джозефина включила фоном — там шла утренняя проповедь какого-то местного пастора, но звук был выключен. Кайл вышел на крыльцо — говорил по телефону, и сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки фраз: «Да, мам... нет, всё нормально... просто съездил к тёте Джо... да, она всё ещё с кошками...»
— Он хороший мальчик, — сказала Джозефина, кивая на дверь. — Всегда был. Слишком много играет в футбол, но сердце у него доброе.
— Он помог нам, — сказала Эмбер. — Так, как никто бы не помог.
— Значит, дух ведёт его правильно.
Когда они уходили, Джозефина дала каждой из них по маленькому замшевому мешочку на шнурке.
— Это оберег, — сказала она Карен. — Шалфей, табак и камень из реки. Поможет тебе контролировать шакупе. Когда почувствуешь, что слова начинают идти сами — сожми мешочек в руке. Он вернёт тебя в тело.
Карен приняла подарок с благоговением.
А Эмбер Джозефина дала другой мешочек — побольше, с бисерной вышивкой в виде бабочки.
— Это для вас, Двое-в-Одном. Бабочка — символ перемен. Ты уже изменилась. Теперь тебе нужно научиться летать.
— Я не знаю, получится ли, — прошептала Эмбер.
— Получится. Ты уже летишь. Просто ты ещё не заметила.
Она обняла их обеих — невесомо, как птица, — и отпустила.
«Мустанг» выехал на трассу в десять утра. Солнце уже поднялось высоко, и прерия дышала жаром. Дорога обратно была той же самой — прямые участки, редкие заправки, бескрайние поля, — но теперь она ощущалась иначе. Как будто они что-то оставили в Пайн-Ридж: страх, неуверенность, разорванность. Как будто на смену им пришло что-то новое.
— Ты как? — спросила Карен с заднего сиденья.
Эмбер задумалась.
— Я цельная. Впервые.
— Это хорошо?
— Это... странно. Но хорошо.
Кайл велел Карен проверить школьный чат — она единственная не была замешана в драме напрямую. Та достала телефон, открыла мессенджер, и её глаза расширились.
— Ого, — сказала она. — Тут такое.
— Что? Показывай.
Карен протянула телефон вперёд, и Эмбер с Кайлом склонились над экраном. Чат бурлил. Сообщения сыпались одно за другим, но главное было в фотографиях.
Первая: Бритни вылезает из бассейна. Красное платье облепило тело, тушь течёт, лицо искажено яростью. Подпись от Келли: «Королева вечеринки в новом образе». Сотни лайков. Десятки смеющихся эмодзи.
Вторая: Джастин помогает ей выбраться — протягивает руку, на плечи Бритни наброшено полотенце. Подпись от кого-то из футболистов: «Наш защитник. Всегда на страже».
Третья: Бритни в гостиной, закутанная в халат, мокрая, с перекошенным ртом, что-то кричит в камеру. Серия скриншотов её же сообщений в общий чат: «ГДЕ ЭТА СУКА УИЛЬЯМС???», «ОНА МЕНЯ ТОЛКНУЛА!!!», «Я ЕЁ УНИЧТОЖУ!!!», «КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ ЭМБЕР???»
— Она металась по всему дому, — прокомментировала Карен, листая дальше. — Искала тебя. Заглядывала в каждую комнату. Кортни написала: «Бритни, остынь, ты сама поскользнулась». А Келли добавила: «Никто её не толкал, ты просто нажралась».
Четвёртая: Джастин стоит у выхода, загораживая дверь. Его лицо серьёзное, рука выставлена вперёд. Скриншот из чата Бритни: «ОН МЕНЯ НЕ ПУСТИЛ!!! ДЖАСТИН МЕНЯ НЕ ПУСТИЛ!!! ОН СКАЗАЛ, ЧТОБЫ Я НЕ ТРОГАЛА ЭМБЕР!!!»
— Он защищал тебя, — тихо сказала Карен.
Эмбер смотрела на фотографию. Джастин. Её Джастин. Тот самый, который ушёл помогать Бритни переодеваться, — и она думала, что он выбрал её. Но он просто не мог оставить человека мокрым и дрожащим на холоде. А потом — он встал между Бритни и дверью и сказал: «Не трогай Эмбер».
Он не бросил меня. Он пытался успокоить её и не дать ей добраться до меня. А когда я исчезла — он искал. Он звонил.
— У меня пропущенные, — сказала она. — Я ещё не смотрела.
Она достала свой телефон. Десять пропущенных от Джастина. Сообщения:
«Эмбер, где ты?»
«Я не знаю, что ты подумала, но это не то. Она сама ко мне подошла»
«Ты ушла с Кайлом? Серьёзно?»
«Позвони мне. Пожалуйста»
«Я не знаю, где ты, и это меня убивает. Позвони»
«Кайл написал, что вы уехали. Куда? Почему? Ты в порядке?»
«Ответь. Хотя бы одно слово. Я волнуюсь»
И последнее, полученное час назад, когда они были у Джозефины:
«Я люблю тебя. Я должен был сказать это раньше. Я люблю тебя, Эмбер. Позвони, когда сможешь».
Эмбер перечитала последнее сообщение три раза.
Алан внутри неё перечитал четыре.
— Я позвоню ему, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас я ещё не готова. Мне нужно... осмыслить.
Кайл кивнул.
— Правильно. Не делай ничего сгоряча. Мы вернёмся, ты с ним встретишься лично. Разговор должен быть глаза в глаза.
— А ты? — спросила Эмбер. — Ты тоже там был. На фотках. Ты увёз меня с вечеринки.
Кайл пожал плечами.
— Я уже получил сообщение от тренера. «Кайл, что за хрень? Почему ты увёз Эмбер Уильямс?» Я ответил: «Она попросила помощи, я помог». Тренер отстал.
— Спасибо тебе, — сказала Эмбер. — За всё.
— Не за что. Я же сказал — ты одна из нас.
Они ехали молча. Дорога бежала под колёса. Телефон Эмбер снова завибрировал — на этот раз от Кортни.
«Эй, подруга, ты как? Я тут расхлёбываю Бритни. Она орёт, что ты её толкнула. Я сказала, что ты вообще с ней рядом не стояла. Держись. Джастин переживает. Он реально переживает — я такого Джастина никогда не видела. Ты где вообще?»
Эмбер улыбнулась и набрала ответ:
«Еду домой. Всё хорошо. Спасибо. Увидимся в школе».
Она отложила телефон и откинулась на спинку сиденья. Впереди был долгий путь домой — солнце поднималось всё выше, трасса убегала за горизонт. Но теперь она знала, что там, в конце этой дороги, её ждёт Джастин. Ждёт объяснений. Ждёт её.
И она была готова.
---
Глава пятнадцатая: Вспоминая Алана
«Мустанг» остановился у её дома в воскресенье, когда солнце уже клонилось к закату. Окна гостиной горели тёплым светом — мама была дома, и Эмбер знала, что им придётся что-то объяснять. Но не сейчас. Сначала — Джастин.
Кайл заглушил двигатель. Повернулся к ней.
— Уверена, что хочешь сделать это сегодня?
— Сегодня. Сейчас. Пока я ещё не передумала.
— Тогда иди. Я отвезу Карен домой — мама наверняка волнуется. И... Эмбер.
— Что?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Не голодным. Не собственническим. Тёплым. Почти братским.
— Если он не поймёт — я рядом. Только позови.
— Спасибо, Кайл. Ты... ты удивительный.
— Я знаю, — он ухмыльнулся, и на мгновение снова стал тем самым капитаном футбольной команды, который подвозил её в кафе. — Но всё равно спасибо.
Эмбер вышла из машины. Карен на заднем сиденье сжала её руку на прощание.
— Удачи.
Джастин ждал её на крыльце.
Он сидел на ступеньках, сгорбившись, уперев локти в колени, и когда услышал шаги, поднял голову. Его лицо было измученным — под глазами тени, щетина, которую он не брил с пятницы, — но когда он увидел её, в его глазах вспыхнуло что-то, похожее на рассвет.
— Ты вернулась.
— Вернулась.
Он встал. Шагнул к ней — и остановился, как будто не был уверен, можно ли обнять, можно ли прикоснуться. Эмбер решила за него: подошла, взяла его руки в свои, сжала.
— Где ты была? — его голос дрожал. — Я чуть с ума не сошёл.
— Это долгая история. Пойдём в сад. Нам нужно поговорить.
Они сели на старые качели — те самые, на которых Алан сидел в детстве с ободранными коленями, представляя, как однажды приведёт сюда девушку. Тогда он не знал, что сам станет этой девушкой. Джастин сел рядом, и их плечи соприкоснулись.
— Бритни, — начал он. — То, что ты видела в прачечной...
— Я знаю, — перебила она. — Я уже поняла. Она подошла сама. Она говорила всякую хрень про то, что я «игрушка». А ты пытался её убрать.
— Да! — он выдохнул, и его плечи опустились, как будто с них сняли бетонную плиту. — Да, именно так! Я пытался ей объяснить, что у нас с ней всё кончено, что я люблю тебя, а она... она не слушала. Она никогда не слушает. А потом — ты в дверях, и всё выглядит так, будто...
— Я знаю, — повторила Эмбер. — Я видела фотки. Как ты защищал меня. Как встал у двери. Как сказал ей оставить меня в покое.
Джастин моргнул.
— Ты видела?
— В чате. Мне Карен показала.
— Тогда почему ты уехала? — в его голосе была не злость, а боль. Настоящая, глубокая боль. — Почему с Кайлом? Я думал... я подумал, что ты выбрала его.
— Я не выбирала, — Эмбер повернулась к нему. Заходящее солнце золотило её волосы, и она выглядела как человек, который прошёл через огонь и вышел живым. — Кайл просто помог. Я была в истерике, я ничего не соображала, и он вытащил меня, пока Бритни не устроила скандал. Я попросила его отвезти меня к... — она замялась. Как объяснить? — К его тёте. Она знахарка. Мне нужно было подумать.
— К тёте? В Пайн-Ридж?
— Ты знаешь Пайн-Ридж?
— Кайл рассказывал. У него там родня. — Джастин покачал головой. — Я провёл ночь, думая, что ты с ним. Что ты ушла к нему.
— Я не ушла к нему. Я ушла к себе. Мне нужно было понять, кто я.
— И ты поняла?
Пауза. Долгая, тяжёлая, как воздух перед грозой. Где-то внутри неё Алан смотрел на Джастина — на его усталое лицо, на его руки, сжимающие край качелей, на его глаза, полные страха и надежды, — и чувствовал, как сердце Эмбер бьётся быстрее. Или это его сердце? Они уже не различали.
— Я поняла, — сказала она. — Я поняла, что люблю тебя. И это не просто слова. Это... — она взяла его руку и приложила к своей груди, туда, где билось сердце, — ...это здесь. Навсегда.
Джастин смотрел на неё. Потом его пальцы сжались, переплелись с её пальцами.
— Я тоже люблю тебя, — сказал он. — Я должен был сказать это раньше. Не в сообщении. Когда ты лежала рядом, когда мы... — он запнулся, покраснел, — ...после всего. Я должен был сказать. Но я трус.
— Ты не трус.
— Трус. Я испугался. Я никогда никого так не любил. И когда я увидел фотографию с Кайлом — я просто... сломался. Внутри. Я подумал: ну конечно, она выбрала капитана, он же лучше, выше, популярнее...
— Я не хотела его, — перебила Эмбер. — Я хотела только тебя. И я хочу, чтобы ты знал кое-что.
— Что?
Она глубоко вдохнула. Внутри неё Алан сделал то же самое. И они заговорили вместе — не в унисон, а по очереди, как два голоса в одном горле.
— Я любила тебя, — сказала Эмбер, — с того самого дня, как мы встретились. С того самого взгляда. Ты первый, кто увидел меня по-настоящему. Не тело. Не лицо. Меня.
Джастин смотрел на неё, и его глаза блестели — не от слёз, но от чего-то близкого.
— И ещё, — сказала она, и теперь её голос изменился. Стал ниже, хриплее, в нём проступили мужские интонации, — я любил тебя ещё до того, как стал Эмбер.
Джастин замер.
— Что?
— Я знаю, что это звучит безумно, — Алан говорил голосом Эмбер, глядя в глаза Джастина, — и я не могу объяснить тебе всего. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я хочу, чтобы ты знал: моя любовь к тебе старше этого тела. Она началась, когда я ещё не был собой по-настоящему. Когда я смотрел на тебя в раздевалке, в автобусе, в столовой — и не мог сказать ни слова. Ты был всем, о чём я мечтал. И теперь, когда я наконец могу быть с тобой открыто, я не хочу тебя терять.
Джастин молчал.
Минуту. Две. Его рука всё ещё сжимала её ладонь. Его рот был приоткрыт. В его глазах мелькали эмоции, которые Эмбер — и Алан — не могли разобрать.
— Я не понимаю, — сказал он наконец. — Мне кажется, я должен понимать, но я не понимаю. Ты говоришь так, будто ты... — он осёкся.
— Как будто я была кем-то другим? — спросила Эмбер, и в её голосе снова зазвучало только сопрано. — Как будто до того, как стать Эмбер, я была кем-то, кто смотрел на тебя со стороны?
— Да. Именно.
— Что, если это правда? Что, если я — та, кого ты не замечал годами, кто сидел с тобой на физкультуре и подавал тебе мяч, и ты называл его «мелочь»? Что, если этот человек — часть меня, и я не могу отказаться от него, потому что он — это я, а я — это он?
Джастин смотрел на неё.
— Алан? — прошептал он.
Имя повисло в воздухе.
Алан внутри неё замер. Он догадался. Он произнёс моё имя. Он помнит. Но он не мог помнить — реальность изменилась, и для всего мира Алан Миллер никогда не существовал. И всё же. И всё же.
— Алан, — повторил Джастин. — Я не знаю, почему я это сказал. Просто когда ты заговорила этим голосом... я вспомнил. У меня был друг. Кажется. В младших классах. Мы вместе ходили на физкультуру. Его звали... кажется, Алан. Но его нет в школе. Я спрашивал — никто не помнит. Как будто его никогда не было.
Эмбер молчала, и слёзы текли по её щекам — и это были слёзы их обоих.
— Может быть, он был, — тихо сказала она. — Может быть, он всё ещё есть. Внутри меня.
Джастин долго смотрел на неё. Потом поднял руку и вытер её слёзы — большим пальцем, тем же жестом, что и тогда, в пятницу у шкафчиков.
— Я не знаю, понимаю ли я это, — сказал он. — Может быть, никогда не пойму до конца. Но я знаю одно: я люблю тебя. Ту, которая передо мной. И если внутри тебя есть кто-то ещё — кто любил меня раньше, кто был со мной ещё до того, как мы встретились, — я люблю и его тоже.
Алан внутри неё разрыдался.
Эмбер снаружи разрыдалась тоже.
Джастин притянул её к себе и обнял — крепко, как будто боялся, что она снова исчезнет. Она уткнулась лицом в его плечо, пахнущее фланелью и чем-то родным, и чувствовала, как его сердце бьётся в такт её собственному.
— Ты не обязана объяснять, — прошептал он. — Не сейчас. Когда-нибудь. Если захочешь. А пока — просто будь со мной. Просто будь.
— Я буду, — ответила она. — Я всегда буду.
Они сидели на качелях, пока солнце не село, и сумерки не окутали сад синеватым покрывалом, и первые звёзды не зажглись над крышей.
А потом Джастин поцеловал её. Медленно, нежно, почти благоговейно. Его губы скользнули по её губам, и она ответила — всем телом, всей душой, всей и каждой из своих ипостасей.
— Пойдём, — сказала она, когда поцелуй закончился. — Мама, наверное, с ума сходит. И Карен ждёт. И... нам нужно рассказать ей. Не всё. Но хотя бы где мы были.
— Я пойду с тобой.
— Прямо к маме?
— Прямо к маме. Если ты готова.
Она встала. Поправила юбку. Провела рукой по волосам. Алан внутри неё смотрел на Джастина — на его лицо, его плечи, его руки, которые держали её и не отпускали, — и думал: вот он. Тот, кого я любил годами. И он любит меня. Обоих. Всей душой.
Эмбер думала о том же.
Они пошли к дому. Вместе. Под руку. И когда дверь открылась, и мама выглянула в коридор с выражением тревоги пополам с облегчением, и Карен появилась из своей комнаты, и всё завертелось — объяснения, объятия, слёзы облегчения, — Эмбер чувствовала только одно:
Она дома.
Наконец-то.
---
Глава шестнадцатая: Понедельник, с утра до вечера
Утро понедельника началось с солнца.
Эмбер проснулась в своей розовой спальне, в своей шёлковой пижаме, и первые несколько секунд просто лежала, глядя в потолок со звёздами-наклейками. Где-то внутри неё Алан тоже просыпался — медленно, нехотя, как пловец, поднимающийся со дна. Но теперь это не было борьбой. Это было больше похоже на танец. Два сознания, которые наконец научились двигаться в такт.
Она встала. Утренний туалет — душ, макияж, волосы — прошёл почти на автомате, но с тем особым удовольствием, которое приходит, когда ритуал перестаёт быть обязанностью и становится способом сказать миру: я здесь, я настоящая, я готова. Вчерашний разговор с Джастином всё ещё звучал в ушах, и каждый раз, когда она вспоминала его слова — «я люблю и его тоже», — по телу разливалось тепло.
Сегодня она выбрала джинсовую юбку до середины бедра и светло-голубой топ с открытыми плечами. Серёжки-кольца. Босоножки на низком каблуке. Волосы — распущенные, волнами. Макияж — лёгкий, но тщательный. Эмбер смотрела в зеркало и видела девушку, которая прошла через ад и выбралась с улыбкой.
— Ты готова? — спросила Карен, заглядывая в дверь.
— Готова.
Школьный двор встретил их гулом. Автобусы, машины, толпы учеников, спешащих к первому звонку. Но сегодня Эмбер не чувствовала себя дичью. Сегодня она была охотником. Или, точнее, той, кто больше не боится.
Джастин ждал её у входа. Когда он увидел её, его лицо осветилось — той самой улыбкой, которую Алан помнил ещё со времён раздевалки, — и он шагнул навстречу, взял её за руку.
— Ты как?
— Лучше, чем когда-либо.
Они пошли вместе. И каждый, кто видел их в коридоре — Кортни, которая подмигнула и показала большой палец, Келли, которая заговорщически хихикнула, Меган, которая сухо кивнула, — знал: эти двое вместе, и ничто их не разлучит.
А потом у шкафчиков появилась Бритни.
Она возникла из ниоткуда — в обтягивающем розовом платье, с идеальной укладкой, с макияжем, который должен был скрыть следы бессонной ночи, но не мог. Её глаза были красными, а рот сжат в тонкую линию.
— Уильямс, — процедила она, подходя ближе. Вокруг начали собираться зеваки, почуявшие драму. — Ты толкнула меня в бассейн. Ты унизила меня перед всей школой. Ты за это заплатишь.
Эмбер повернулась к ней. Раньше — ещё три дня назад — она бы задрожала, заплакала, может быть, побежала к Джастину за защитой. Но теперь внутри неё жил Алан — тот самый, который ударил Карен в живот, тот самый, который научился ненавидеть, а потом научился прощать. И от этого сплава родилось что-то новое.
— Я не толкала тебя, Бритни, — сказала она спокойно. — Ты поскользнулась. Это видели все. Кортни видела. Келли видела. Даже Джастин видел.
— Ты лжёшь!
— Нет, — Эмбер шагнула вперёд, и толпа затаила дыхание. — Это ты лжёшь. Ты подошла к моему парню на вечеринке, ты трогала его, ты говорила, что я «игрушка». А когда всё пошло не так — ты обвинила меня. Но это не сработало, Бритни. Все видели фотки. Все читали твои сообщения в чате. Ты сама себя выставила дурой.
Лицо Бритни исказилось. Она открыла рот — и слова, которые вырвались из него, были ядовитыми:
— Ты, грязная сучка! Ты думаешь, что раз ты трахаешься с Джастином, ты теперь особенная? Ты никто! Ты слышишь? Никто! Да я тебя...
И тут случилось странное.
Эмбер почувствовала, как что-то поднимается изнутри — не ярость, нет. Что-то более древнее, более глубокое. Оно шло из живота, из матки, из того места, которое Карен создала своим заклинанием. И когда Бритни замахнулась — то ли чтобы толкнуть, то ли чтобы ударить, — слова сами сорвались с губ Эмбер.
— Остановись.
Она не крикнула. Она сказала это тихо, почти ласково, как говорят с ребёнком. Но эффект был мгновенным.
Бритни замерла. Буквально. Её рука, занесённая для удара, повисла в воздухе. Её лицо застыло с открытым ртом. Она походила на статую — живую, дышащую, но совершенно неподвижную.
Толпа ахнула.
— Что... что это? — прошептала Кортни.
Эмбер сама не знала. Но Карен, стоявшая в стороне, смотрела на неё широко раскрытыми глазами, и в этих глазах читалось узнавание.
Шакупе. У неё тоже.
Эмбер подошла к Бритни — застывшей, беспомощной — и заглянула ей в лицо.
— Ты никому ничего не сделаешь, — сказала она. — Ты перестанешь преследовать меня, и Джастина, и кого бы то ни было. Ты больше никого не тронешь.
Она не знала, откуда берутся эти слова. Но они шли из того же места, откуда у Карен шли её заклинания, — из глубины, где кровь сиу текла горячо и требовательно. И она знала, что они сработают.
Бритни моргнула. Время для неё пошло снова — она опустила руку, на её лице мелькнуло недоумение, потом страх. Она посмотрела на Эмбер, и в её глазах больше не было ярости. Только растерянность.
— Я... — начала она. — Я не...
— Ты просто пойдёшь на урок, — сказала Эмбер. — И всё будет нормально.
Бритни кивнула. Медленно. Как во сне. И пошла по коридору — не оборачиваясь.
Толпа расступилась перед ней, как вода перед носом корабля.
Кортни присвистнула.
— Это было... я даже не знаю, что это было. Эмбер, ты в порядке?
— В порядке, — сказала она. — Просто... в порядке.
Карен подошла к ней, взяла за руку.
— У тебя тоже, — прошептала она. — Тоже проснулось.
— Я не знала.
— Я тоже не знала, пока не случилось.
Они посмотрели друг на друга — две сестры, две носительницы шакупе, одной крови, одного дара — и вдруг расхохотались. Смех был громким, почти истерическим, но в нём было облегчение.
— Мы с тобой — ходячее оружие массового поражения, — сказала Эмбер.
— Похоже на то, — Карен улыбнулась. — Но, кажется, мы на правильной стороне.
Кайл и Карен
Кайл нашёл её на большой перемене.
Карен сидела на скамейке во дворе, греясь на солнце, и читала книгу — учебник по биологии, потому что во вторник был тест. Она подняла глаза, когда его тень упала на страницу.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Между ними повисла пауза. Не неловкая — скорее, вопросительная. Они провели вместе двое суток, но это были сутки безумия: превращение, слёзы, резервация. Теперь, в обычной школьной реальности, они как будто впервые видели друг друга по-настоящему.
— Я хотел сказать, — начал Кайл, — что ты была... крутой. Там, в Пайн-Ридж. И вообще. То, как ты держалась.
Карен покраснела.
— Я не особо держалась. Я просто пыталась всё исправить.
— Это и есть крутость.
Он сел рядом. Не слишком близко, но и не далеко.
— Слушай, — сказал он. — У нас в пятницу матч. С «Орлами». Если хочешь — приходи. Я могу оставить тебе место на трибуне. Рядом с командой.
Карен моргнула.
— Ты приглашаешь меня на футбол?
— Ну... да. А что, это так странно?
— Нет, просто... — она запнулась. — Ты капитан. Я — просто девятиклассница, которую никто не замечает.
Кайл повернулся к ней. Его глаза были серьёзными, без обычной ленивой усмешки.
— Я тебя заметил, — сказал он. — Ещё в машине. Когда ты рассказывала, как боишься своей силы, но всё равно хочешь всё исправить. И в Пайн-Ридж, когда ты сидела у тёти Джо и слушала так, будто каждое слово было золотом. Ты удивительная, Карен. Правда.
Она не знала, что сказать.
— Я приду, — наконец выдавила она.
— Отлично. — Кайл улыбнулся. — После матча — может, сходим куда-нибудь? Не в кафе, как с Эмбер, а... по-настоящему.
— По-настоящему, — повторила она, и её сердце забилось где-то в горле.
— Да.
— Я согласна.
Он кивнул, встал и, прежде чем уйти, легко коснулся её плеча.
— До пятницы, Карен.
— До пятницы.
Она смотрела ему вслед и думала: неужели это происходит? Кайл Брукс, капитан футбольной команды, пригласил её на свидание. И она согласилась.
Где-то в глубине души она послала мысленное спасибо прабабке Агнес. Может быть, шакупе проявилось не только в проклятиях.
Вечер понедельника
Эмбер стояла перед зеркалом в ванной, готовясь ко сну. Она уже сняла макияж, нанесла ночной крем, заплела волосы в свободную косу. На ней была розовая шёлковая пижама — та самая, которую она сняла в первое утро, когда проснулась Эмбер.
Она коснулась своего живота. Там, глубоко внутри, матка сжалась — не больно, но ощутимо.
— Завтра или послезавтра, — прошептала она.
Алан внутри неё напрягся. Он помнил тот первый спазм — резкий, скрутивший его пополам, — и боялся.
— Мы справимся, — сказала Эмбер ему. — Мы же Двое-в-Одном, помнишь?
Алан не ответил, но она почувствовала, как его страх чуть-чуть отступает.
Она легла в кровать. Шёлк скользнул по бёдрам. Простыня была прохладной, подушка — мягкой. Она закрыла глаза и подумала о Джастине, о его объятиях, о его словах: «Я люблю и его тоже». О том, что завтра они снова увидятся в школе. О том, что теперь она знает — он не бросит. Никогда.
Затем она подумала о Карен — о том, как она сидела на скамейке с Кайлом, как её щёки порозовели. О том, как они обменялись телефонами, и Карен весь вечер улыбалась, глядя в экран.
Затем она подумала о Джозефине. О её ястребиных глазах. О бабочке на замшевом мешочке. О том, что она сказала: «Ты уже летишь, просто ещё не заметила».
И, засыпая, Эмбер улыбнулась.
Она заметила.
---
Эпилог: Красное утро вторника
Она проснулась от боли.
Тупой, ноющей, идущей изнутри. Матка сжималась — ритмично, требовательно, — и между ног было влажно. Не так, как от возбуждения. По-другому. Теплее. Гуще.
Эмбер откинула одеяло и увидела на шёлковых шортиках тёмно-красное пятно.
Алан внутри неё запаниковал. Кровь. У меня кровь. Я ранен. Но Эмбер — Эмбер знала.
— Это не рана, — сказала она вслух. — Это нормально. Это правильно.
Она встала, пошла в ванную, нашла в шкафчике прокладки — розовую упаковку, которую даже не помнила, когда покупала, — и села на унитаз. Кровь капала в воду, расплываясь алыми облаками, и это было... странно. Неприятно. Но не страшно. Её тело делало то, для чего было создано.
Алан внутри молчал. Он смотрел на эту кровь — их общую кровь — и думал: я женщина. Полностью. До конца.
Когда она вышла из ванной, Карен ждала её в коридоре. С двумя кружками чая.
— Началось? — спросила она.
— Да.
— Больно?
— Терпимо.
Карен протянула ей кружку. Эмбер взяла — их пальцы соприкоснулись.
— Добро пожаловать в клуб, — сказала Карен, и её губы дрогнули в улыбке. — Теперь ты официально одна из нас.
— Одна из вас, — повторила Эмбер.
Она отпила чай. За окном занимался рассвет, и его лучи красили небо в розовый, оранжевый, золотой. Где-то далеко, в Пайн-Ридж, Джозефина, наверное, уже проснулась и сидела на крыльце, глядя на прерию, и её кошки тёрлись о её ноги.
Эмбер посмотрела на свою руку — узкую, с розовыми ногтями, — и улыбнулась.
— Я готова, — сказала она. — Ко всему.
И это была правда.
---
Конец