Глава шестая: Перед школой
Эмбер проснулась от солнца.
Не от будильника, не от маминого голоса, не от грохота мусоровоза под окном — а от тонкого, настойчивого луча, который пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и лёг прямо на веки. Розовый свет — потому что шторы были розовыми, она только теперь это заметила, — проникал сквозь ресницы, окрашивая внутреннюю сторону век в тёплый, живой, телесный цвет.
Она открыла глаза.
Потолок был не тот. Алан просыпался под плакатом «Металлики» — гитарист в прыжке, застывший навечно в неестественной позе. Теперь над ней был белый потолок с наклейками-звёздами, которые светились в темноте и сейчас, в утреннем свете, были просто бледно-зелёными силуэтами. Она лежала на спине, раскинув руки, и её тело — длинное, стройное, женственное — занимало кровать иначе. Не так, как тело Алана, которое всегда сворачивалось в комок, колени к груди, словно защищаясь. Эмбер спала открыто. Уязвимо.
Первое, что она почувствовала — ткань.
Шёлковая пижама. Розовая, с кружевной оторочкой по вороту и по краям шортиков. Короткий топ открывал полоску живота — плоского, мягкого, с крошечной тенью пупка, который теперь был не таким, как у Алана. Меньше. Аккуратнее. Алан никогда не носил шёлк. Алан спал в старых футбольных шортах и растянутой футболке, которая пахла потом, даже если он её только что надел. Теперь каждое движение сопровождалось скольжением шёлка по коже — по соскам, которые сразу же отозвались, сжались, стали твёрдыми.
Утренний стояк, — подумала она. Но не там.
Не в паху — хотя и там тоже, по-другому, она ещё разберётся. А в груди. Соски, набухшие и чувствительные, тёрлись о шёлк, и каждое прикосновение отдавалось электрическим импульсом куда-то в низ живота, в то новое, влажное место, которое теперь было центром её тела.
Она села. Пижамные шортики прилипли к бёдрам. Между ног было влажно — не от мочи, не от месячных (ещё нет, ещё рано), а от той самой смазки, которую её новое тело производило теперь постоянно, фоном, как напоминание о том, кто она теперь. Эмбер сунула руку под резинку шортиков, коснулась — мокро. Пальцы скользнули по половым губам, и клитор отозвался лёгкой, сладкой пульсацией.
Я мокрая с утра. Просто так. Проснулась — и уже готова.
Алан внутри неё не знал, как реагировать. Он помнил свои утренние эрекции — твёрдые, почти болезненные, требующие немедленной разрядки. Он помнил, как воровато мастурбировал под одеялом, пока никто не проснулся, думая о ком угодно. Теперь тело Эмбер тоже требовало — но иначе. Не так настойчиво. Более разлито, более томительно. Как жар, который можно терпеть часами.
Она встала. Ноги — стройные, с гладкими икрами, с аккуратными коленями — понесли её в ванную.
Утренний туалет.
Эмбер включила свет и замерла перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела девушка, которую она всё ещё узнавала с задержкой в долю секунды. Светлые волосы спутались за ночь — теперь она понимала, зачем нужны шёлковые наволочки, о которых говорила Кортни. Лицо без макияжа было бледнее, но кожа оставалась гладкой, без прыщей, с лёгким румянцем на щеках. Губы — чуть припухшие со сна. Глаза — большие, серо-голубые, с длинными ресницами, которые и без туши бросали тень на скулы.
Она стянула пижамный топ. Грудь вывалилась — тяжёлая, с бледными растяжками по бокам, с тёмными ареолами, которые сейчас, в прохладном воздухе ванной, сжались, и соски выступили вперёд. Эмбер посмотрела на них. Алан смотрел на сотни пар грудей в своей жизни — в порно, в школе, на пляже, — и мечтал их коснуться, сжать, лизнуть. Теперь это была её грудь. Она могла коснуться её в любой момент. И когда она это делала — пальцы скользили по нижней окружности, поддерживая, приподнимая тяжесть, — это было приятно, но не сексуально. Скорее успокаивающе. Как держать саму себя.
Шортики упали на пол.
Она стояла голая перед зеркалом. Раздвинула ноги, посмотрела. Её киска — слово, которое Алан считал грязным, а Эмбер находила просто... анатомическим, ласковым, — была гладкой, без единого волоска. Большие половые губы — бледно-розовые, припухшие после сна. Между ними блестела влага — та самая утренняя смазка, которая теперь казалась совершенно естественной. Она коснулась себя, раздвинула складки, увидела клитор — маленький, сморщенный, выглядывающий из-под капюшона. И ниже — отверстие, которое вчера приняло в себя Джастина. Сегодня оно было расслабленным, почти закрытым, но она помнила.
Это я. Это моё. Моя киска.
Она сжала бёдра и пошла к унитазу.
Писать сидя — это всё ещё было новым. Алан делал это стоя, на автомате, не задумываясь. Теперь каждое мочеиспускание было маленьким приключением. Она опустилась на сиденье — холодное, пластиковое, — раздвинула колени и расслабилась. Струя ударила в воду, и звук был другим — не низким, направленным, как у Алана, а более широким, разбрызганным. Она промокнула себя бумагой — спереди назад, так, как учила мама (когда? она не помнила, но знала, что учила), — и бросила бумагу в ведро. Там уже лежали использованные прокладки Карен, завёрнутые в туалетную бумагу. Теперь это было частью и её мира.
Чистка зубов — электрическая щётка, розовая, с насадкой «для чувствительных дёсен». Умывание — пенка, а не мыло. Тонер — ватным диском по лицу. Увлажняющий крем — лёгкими похлопывающими движениями, чтобы не растягивать кожу. Алан умывался водой и иногда споласкивал лицо тем же кусковым мылом, которым мыли руки. Алан не знал, что такое тонер. Эмбер знала. Эмбер не могла представить утро без этого ритуала.
Затем — волосы. Она расчесала их, и они легли волнами по плечам, светлые, мягкие, пахнущие кокосом. Решила не собирать в хвост — сегодня пятница, сегодня её первый школьный день в качестве... в качестве той, кем её теперь все помнят. Пусть будут распущены. Так она выглядела старше, увереннее. Так она выглядела как девушка, которой Джастин сказал «ты классная».
Макияж. Она не стала перегружать — база, немного консилера на тот самый засос (он побледнел, но всё ещё был виден, розовое пятнышко на шее), тушь, розовый блеск для губ. В ушах — золотые гвоздики, те самые, что пронзили мочки во время превращения.
Бюстгальтер — белый, хлопковый, с кружевом по краю чашечек. Она застегнула его, выдохнула, поправила грудь в чашечках, и косточки привычно впились в рёбра. Бретельки легли на плечи, и она поправила их, чтобы не врезались. Трусики — новые, розовые, шёлковые, с бантиком. Юбка — джинсовая, до середины бедра, купленная три недели назад (она помнила этот шопинг-трип с Карен, хотя его никогда не было). Топ — белый, обтягивающий, с вырезом лодочкой, открывающим ключицы. Балетки — чёрные, лаковые.
Эмбер покрутилась перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела симпатичная, кокетливая, уверенная в себе старшеклассница. Алан внутри неё смотрел на это отражение и не мог решить, восхищается он или завидует. Может быть, и то и другое.
Это я. Это я. Я выгляжу... хорошо. Больше чем хорошо. Я выгляжу как девушка, на которую оглядываются.
Пакет.
Она нашла его в нижнем ящике шкафа — бумажный, с логотипом магазина, в котором она якобы купила ту самую юбку. Аккуратно сложила толстовку Кайла. Ткань всё ещё хранила его запах — она поднесла её к лицу на мгновение, вдохнула, и где-то внизу живота снова стало горячо. Прекрати, — сказала она себе. У тебя есть Джастин. Но толстовка всё равно отправилась в пакет, а не в мусорку.
Завтрак.
Кухня пахла кофе и тостами. Мама уже сидела за столом, просматривая новости в планшете, и подняла глаза, когда Эмбер вошла.
— Доброе утро, милая. Ты сегодня рано.
— Доброе утро, мам. Хотела успеть в библиотеку до первого урока.
Мама кивнула и вернулась к планшету.
Карен уже ела — йогурт с гранолой, сидя на своём обычном месте. Когда Эмбер вошла, она подняла глаза, и между ними пробежал тот самый ток — память о вчерашнем. Карен чуть заметно кивнула, и Эмбер ответила тем же. Молчаливый договор. Перед мамой — пай-сестрёнки.
Эмбер налила себе кофе — чёрный, без сахара. Алан пил кофе с тремя ложками сахара и сливками, но Эмбер знала, что сахар — враг фигуры. Она взяла тост, намазала его тонким слоем авокадо (авокадо? у них в холодильнике был авокадо? теперь — да), и села за стол. Ела она медленно, аккуратно, откусывая маленькими кусочками и промокая губы салфеткой. Алан ел быстро, жадно, крошки летели во все стороны. Эмбер не могла есть иначе, чем аккуратно. Это было частью её тела, частью её новой души.
— Намечается вечеринка у Бритни, — сказала Карен, не глядя на неё, в пространство. — Ты идёшь?
— Может быть. После матча.
— А матч когда?
— Завтра. Суббота. Мы играем с «Пантерами».
Мама подняла глаза.
— Ты возьмёшь Карен с собой? Ей тоже нужно выходить в люди. Вечно сидит дома со своими книжками.
Карен поперхнулась йогуртом.
— Мам!
— Что «мам»? Сестра же возьмёт тебя, правда, Эмбер?
Эмбер посмотрела на Карен. Та смотрела на неё с выражением ужаса пополам с мольбой. Алан внутри неё — та часть, которая всё ещё ненавидела Карен за вчерашнее, — хотела сказать «нет». Но Эмбер сказала:
— Конечно. Возьму.
Карен моргнула. И — почти незаметно — улыбнулась.
Школа.
Они вышли вместе — две сестры, одна в джинсовой юбке, другая в потёртых джинсах и с рюкзаком, набитым учебниками. Автобус. Эмбер села у окна, Карен — рядом. И это было странно: Алан никогда не сидел с Карен в автобусе добровольно. Но теперь они сидели, и их плечи почти соприкасались, и это было... нормально.
— Ты серьёзно насчёт вечеринки? — спросила Карен тихо.
— Да. Если хочешь — пойдём вместе.
— Я не знаю, как... — Карен замялась. — Как смотреть на тебя. Там, в школе. С твоим Джастином. С твоими чирлидершами. Ты же... ты был моим братом. А теперь ты моя сестра. И все думают, что так было всегда.
— Я тоже не знаю, — честно ответила Эмбер. — Но мы справимся. Просто... играй пай-сестрёнку. Ты хорошо умеешь.
Карен фыркнула.
— Сучка.
— От сучки слышу.
И они обе улыбнулись. Впервые — искренне, без ярости, без страха.
Парковка.
Автобус высадил их у главного входа, но Эмбер не пошла внутрь сразу. Она сказала Карен, чтобы та шла на уроки, а сама направилась к парковке для старшеклассников. Пакет с толстовкой Кайла был зажат под мышкой.
Серебристый «Мустанг» стоял на том же месте, что и вчера. Кайл сидел на капоте, болтая с двумя футболистами, и когда увидел её, спрыгнул и пошёл навстречу.
— Эмбер Уильямс, — его улыбка была широкой, но в глазах мелькнуло что-то странное. — Пришла вернуть?
— Да. Спасибо.
Она протянула ему пакет. Он взял, машинально заглянул внутрь и кивнул.
— Слушай, — сказал он тише, так, чтобы его друзья не слышали. — Ты уже телефон проверяла?
— Нет. А что?
Кайл поморщился.
— Кто-то сфоткал нас вчера. В кафе. И выложил в школьный чат. Я не знаю, кто — может, Дотти, может, кто-то из посетителей. Но... в общем, там видно, что мы сидим вдвоём, и подпись...
— Какая подпись?
— «Кайл уводит девушку Джастина».
Сердце Эмбер — её новое, женское сердце, — ухнуло вниз и забилось где-то в матке. Снова. Как вчера. Горячо. Страшно.
— Я не... — начала она.
— Я знаю, что ты не, — перебил Кайл. — Но Джастин уже видел. Весь чат видел. Я просто хотел предупредить.
Она кивнула. Пальцы сжались вокруг ремешка сумки.
— Спасибо, Кайл.
— Удачи, Эмбер.
И он вернулся к своей машине, а она осталась стоять на краю парковки, чувствуя, как школьный двор начинает заполняться учениками, и где-то там, среди них, Джастин. Её Джастин. Который уже видел. Который уже знает.
Я просто ела салат, — подумала она. Но он так не подумает. Никто так не подумает.
Алан внутри неё молчал. Но она чувствовала его напряжение — то же самое, что и её. Страх потерять. Страх, что то, что они нашли вчера в её розовой спальне, было только началом, а теперь, сейчас, начнётся настоящее испытание.
Она вытащила телефон. Открыла чат.
И увидела фотографию.
Она сидит за столиком у окна, волосы рассыпаны по плечам, в форме группы поддержки, и напротив — Кайл, улыбающийся, наклонённый вперёд, слишком близко. Подпись горела под фотографией: «Кайл уводит девушку Джастина. А Джастин-то знает?»
Комментарии. Десятки комментариев. Смеющиеся смайлики. Глаза. Пересуды. И ни одного — ни одного — от Джастина.
Эмбер сжала телефон так, что побелели костяшки.
— Вот чёрт, — прошептала она. И пошла искать Джастина.
---
Глава седьмая: Семейные проблемы
Она нашла его у шкафчиков.
Ряд «С» — секция для одиннадцатиклассников — была ещё полупустой в этот утренний час. Большинство учеников толпились в столовой или во дворе, дотягивая последние минуты до первого звонка. Но Джастин стоял у своего шкафчика, спиной к ней, и по тому, как были напряжены его плечи, как он рванул дверцу и даже не обернулся на звук её шагов, Эмбер поняла: он слышал. Он знал. Он ждал.
— Джастин.
Он обернулся.
И его глаза — те самые, которые вчера смотрели на неё с желанием, с нежностью, с той самой интимной посткоитальной теплотой, — теперь были холодными. Не ледяными — нет, ледяные глаза означали бы, что ему всё равно. Они были горячими. Ревность, гнев, обида — всё это плескалось в его зрачках, сужая их до булавочных точек.
— Привет, — сказал он. Голос ровный. Слишком ровный.
— Джастин, я...
— Ты видела фотку?
— Да. Я только что от Кайла, я...
— Ты уже встречалась с Кайлом? С утра? До меня? — Он хохотнул коротко, безрадостно. — Отлично. Просто отлично.
Эмбер шагнула ближе. Он не отодвинулся, но и не потянулся к ней, как делал всегда — положить руку на талию, поправить прядь волос, поймать её пальцы своими. Теперь его руки были скрещены на груди — барьер, закрытая поза.
— Дай мне объяснить, — сказала она, и её сопрано прозвучало выше, тоньше, чем она хотела бы. — Я возвращала ему толстовку. Только толстовку. Вчера после тренировки он предложил подвезти меня, потому что я шла пешком, и мы заехали на заправку, и я поела салат, и это был просто ужин, я даже...
— Ты поела салат? С Кайлом? — Джастин покачал головой. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ты, я, вчера у нас... — он осёкся, понизил голос; мимо прошли две девятиклассницы, и одна из них хихикнула, взглянув на них. — Вчера у нас был наш первый раз. Я ушёл от тебя, и ты через час уже сидишь в кафе с капитаном футбольной команды.
— Это не так!
— А как? Объясни, как? — Он развёл руки. — Ты сидела с ним за столом. Ты улыбалась. На нём не было толстовки, а ты потом вышла из его машины в этой же толстовке. Я видел фотку, Эмбер. Все видели. Там ты в его толстовке.
Она открыла рот. И закрыла.
Потому что это была правда. Толстовка Кайла. Она накинула её, потому что замёрзла, потому что это было естественно, потому что так делают все девушки — берут куртку у парня, который предлагает. Но для Джастина — для любого парня — толстовка другого мужчины на плечах твоей девушки была знаком. Символом. Меткой.
— Он просто предложил, потому что я замёрзла, — сказала Эмбер, и слёзы начали собираться в уголках её глаз — ещё одна новая черта, которую Алан в себе ненавидел, а Эмбер не могла контролировать. — Я замёрзла, Джастин. Я была в форме группы поддержки, а вечером похолодало. Он дал мне толстовку. Я не просила. Я не хотела...
— Ты не хотела? — он шагнул к ней, и его голос дрогнул. — А чего ты хотела? Ты вообще знаешь, кто такой Кайл? Он на спор трахает девчонок, Эмбер. У него список. Буквально. Он спорит с пацанами, кого затащит следующей. Я слышал это своими ушами в раздевалке. Он говорит: «Эмбер Уильямс — новенькая, надо попробовать». Он так говорит. А ты с ним ужинаешь.
— Я не знала! — слёзы потекли по щекам, оставляя дорожки в тональном креме. — Я не знала этого, Джастин. Я просто... я впервые... — она замолчала, потому что чуть не сказала «я впервые была девушкой, на которую клюнул парень, и я не знала, как отказать, я не знала, как вести себя, я вообще не знаю, как быть девушкой, я учусь каждую секунду». Но она не могла этого сказать.
Она вытерла щёки. Тушь размазалась, и теперь она наверняка выглядела как панда.
— С Кайлом не могло быть того, что было с тобой, — сказала она тихо. — Ни с Кайлом. Ни с кем. Ты... — она подняла глаза, и теперь они были абсолютно честными, потому что это была правда — правда Эмбер и правда Алана, которые наконец совпали. — Ты мой первый. Не просто в смысле... ну, ты понял. А вообще первый. Первый, кто на меня так посмотрел. Первый, с кем я... — она понизила голос до шёпота, — ...кончила. Первый, кто сказал, что я красивая. Не просто сказал — посмотрел так, что я поверила.
Джастин молчал.
— Кайл для меня — никто, — продолжила она. — Он подвёз меня. Я поела салат. Я отдала ему толстовку. Всё. Мне не нужен Кайл. Мне нужен ты.
Длинная пауза. Где-то вдалеке прозвенел звонок — первый урок, но они оба не двинулись с места. Мимо пробегали опаздывающие ученики, и их шаги отдавались эхом в пустом коридоре.
Джастин смотрел на неё. Его глаза всё ещё были горячими, но теперь к гневу примешивалось что-то ещё. Боль? Да. Но и желание поверить. Он хотел поверить. Он очень хотел поверить.
— Ты правда... — он замялся, подбирая слова, — ...правда так думаешь? Что я первый?
— Ты первый, — повторила она. — И я не хочу, чтобы был кто-то ещё.
Он выдохнул. Медленно. Тяжело. Его руки, скрещенные на груди, опустились.
— Я тоже не хочу, чтобы был кто-то ещё, — сказал он. — Поэтому мне было так хреново, когда я это увидел. Я проснулся утром, взял телефон, а там эта хрень. И все пишут: «Джастин, ты видел?», «Джастин, твоя девушка с Кайлом». А я не знал, что думать. Мы вчера были вместе, и это было... для меня это было важно. А потом я вижу, что ты с ним, и я подумал — может, для тебя это было неважно. Может, я просто очередной.
Алан внутри неё сжался. Я знаю это чувство. Знаю, каково это — думать, что ты очередной. Что ты не имеешь значения. Я чувствовал это каждый день, глядя на тебя издалека, Джастин. Я знаю.
Эмбер шагнула вперёд. Взяла его руки — те самые, которые вчера держали её за талию, скользили по бёдрам, сжимали грудь, — и сжала их.
— Для меня это было важно, — сказала она. — Важнее всего. Я не знала, что так бывает. Я вообще не знала, что могу так чувствовать. И я ни за что не променяю это на Кайла. Ни на кого.
Он посмотрел на её руки — узкие, с розовыми ноготками, — в своих. Потом поднял глаза.
— Можно тебе верить?
— Можно.
Ещё одна пауза. А потом — медленно, как будто пробуя воду, — он наклонился и поцеловал её. Не так, как вчера — не жадно, не собственнически. Мягко. Почти робко. Его губы коснулись её губ, и она почувствовала на них соль — её собственные слёзы. Он отстранился и большим пальцем вытер её щёку.
— Ты тушь размазала, — сказал он.
— Знаю.
— Ты всё равно красивая.
Она улыбнулась — дрожащей, мокрой, счастливой улыбкой.
— Идём, — сказал он, беря её за руку. — У нас урок. История. Ты написала эссе?
— Да. А ты?
— Нет, — он усмехнулся, и это была та самая улыбка, которую Алан помнил из раздевалки, из столовой, из автобуса. — Дашь списать?
— Дам.
И они пошли по коридору вместе. Его рука лежала на её плече. Её сумка болталась на плече. Утренний свет лился сквозь высокие окна, расчерчивая пол золотыми прямоугольниками. Они опоздали на историю на десять минут, но им было всё равно.
А внутри Эмбер Алан молчал.
Не как раньше — не потому что был подавлен или ошеломлён. А потому что ему нечего было добавить. Она сказала правду. Она сказала то, что он чувствовал годами, но не мог выразить словами, не мог даже признаться себе. «Ты первый». «Ты важен». «Я не хочу никого другого».
И то, что это говорила Эмбер его голосом, его — её — губами, не делало эти слова менее настоящими.
На пороге класса они остановились. Мистер Харрис, учитель истории, уже начал лекцию — что-то о причинах Гражданской войны — и теперь смотрел на них поверх очков.
— Мисс Уильямс. Мистер Бейкер. Вы решили почтить нас своим присутствием?
— Простите, мистер Харрис, — сказала Эмбер. — У нас было... семейное дело.
— Садитесь. И в следующий раз — семейные дела решайте до урока.
Они сели. Джастин — на своё обычное место у окна, Эмбер — на свободное рядом с ним (и когда это место стало её обычным? она не помнила, но знала, что сидит здесь всегда). Под столом его пальцы нашли её ладонь и сжали — легко, быстро, тайно.
И она поняла: пронесло. Они справились.
Первый кризис миновал.
---
Глава восьмая: Неожиданная популярность
1. Столовая
Большая перемена накрыла школу гулом — топотом ног, скрипом подносов, взрывами смеха, которые отражались от кафельных стен и множились, пока не становились единым шумовым фоном, похожим на прибой. Столовая пахла картошкой фри, пиццей с пересушенным сыром и чем-то сладким, химическим — кажется, сегодня давали желе.
Эмбер стояла в очереди с подносом и чувствовала, как на неё смотрят.
Вчера она была невидимкой. В смысле — Алан был невидимкой. Он скользил по школьным коридорам, как тень, брал свой поднос, садился в углу, жевал, ни с кем не разговаривая, и никто не поднимал головы, когда он проходил мимо. Теперь — теперь каждое движение Эмбер фиксировалось. Поворот головы. Взмах ресниц. То, как она поправила лямку рюкзака. То, как она провела языком по губам, пробуя желе с ложки.
Фотография сделала своё дело. «Кайл уводит девушку Джастина» — этот снимок превратил её из просто ещё одной хорошенькой чирлидерши в сюжет. В драму. В историю, которую обсуждали вполголоса и не очень.
— Эмбер! Сюда!
Кортни махала ей из-за стола в центре зала. Того самого — стратегически расположенного на возвышении, у окна, — стола, за которым сидели чирлидерши и футболисты. Элита. Королевский двор. Алан проходил мимо этого стола каждый день, опустив глаза, делая вид, что ему всё равно.
Теперь она шла к нему.
Келли подвинулась, освобождая место. Меган убрала свой рюкзак со скамейки. Кортни пододвинула к ней стакан с диетической колой, который уже стоял на подносе — как будто они ждали её, как будто она всегда была частью этого стола.
— Ну, — сказала Кортни, понижая голос до заговорщического полутона, — рассказывай.
— Что рассказывать?
— Не прикидывайся, — Меган наклонилась вперёд. — Ты, Кайл, кафе, толстовка. Мы всё видели. Весь чат видел. Ты что, правда с ним?
Эмбер поставила поднос. Села. Обвела взглядом их лица — Кортни (любопытство пополам с сочувствием), Келли (восторг — она обожала драму), Меган (скепсис — она не доверяла никому, у кого есть член). И где-то в глубине души Алан внутри неё изумился: они действительно ждут моего ответа. Им действительно интересно, что я скажу. Я — в центре внимания.
— Нет, — сказала Эмбер, и это «нет» прозвучало твёрдо, уверенно, как удар по барабану. — Я не с Кайлом. Он просто подвёз меня после тренировки. А сегодня я возвращала ему толстовку, которую он мне одолжил, потому что я замёрзла. Это всё.
— А фотка? — спросила Келли, жуя соломинку.
— Кто-то снял нас без спроса. Мы просто ели. Я ела салат. Он — бургер. Никаких рук под столом, никаких коленок. Я люблю Джастина.
Последняя фраза вырвалась сама. И когда она её произнесла, за столом на мгновение стало тихо.
Я люблю Джастина.
Алан внутри неё замер. Он никогда не говорил этих слов. Ни вслух, ни про себя. Даже когда думал о Джастине годами, даже когда впервые коснулся себя в душе, представляя его лицо, — он никогда не называл это любовью. Он называл это «завистью», «восхищением», «странностью». А теперь Эмбер — его голосом, его чувствами — сказала это просто, как констатацию.
— О-о-о, — протянула Келли, и её глаза заблестели. — Ты его лю-ю-юбишь.
— Заткнись, — сказала Кортни, но улыбнулась. — Это нормально. Джастин — хороший. И он, кстати, идёт сюда.
Эмбер обернулась.
Джастин шёл через столовую с подносом. Он был в своей обычной фланелевой рубашке поверх футболки, с растрёпанными после тренировки волосами. И он смотрел на неё. Только на неё. Весь шум столовой, все эти десятки лиц, которые поворачивались к нему в ожидании реакции — он их игнорировал. Его глаза нашли Эмбер, и его губы дрогнули в улыбке.
— Привет, — сказал он, садясь рядом.
— Привет.
— Ты как?
— Нормально. А ты?
— Тоже.
Кортни кашлянула.
— Ребята, вы такие милые, что меня сейчас стошнит.
— Меня тоже, — добавила Меган, но беззлобно. — Ладно, проехали. Эмбер, ты на вечеринку идёшь завтра?
— К Бритни? — уточнила Эмбер.
— Ну да. У неё предки уезжают на выходные, весь дом в нашем распоряжении. Будет выпивка, танцы, бассейн. Все будут.
Эмбер помедлила. Бритни. Та самая, которая якобы была с Джастином в прошлом семестре. Та самая, про которую она вчера в раздевалке сказала «Бритни — сука». Идти в дом к Бритни — всё равно что войти в логово льва.
— Я не знаю, — начала она.
— Идём, — сказал Джастин.
Она повернулась к нему.
— Ты хочешь?
— Да. Я хочу, чтобы все видели, что ты со мной. И что Кайл — это просто... — он пожал плечами, — ...какая-то хрень. К тому же, — он наклонился ближе и прошептал ей на ухо, так, чтобы только она слышала, — я хочу потанцевать с тобой. Медленный танец. А потом, может быть, найти у Бритни свободную комнату.
Её клитор дёрнулся. Прямо там, в столовой, посреди шума, среди подносов и картошки фри. Она сжала бёдра под столом и почувствовала, как влажно стало в трусиках. Розовых, шёлковых, которые она надела утром.
— Ладно, — сказала она, и её сопрано дрогнуло. — Я пойду.
— Отлично! — Кортни хлопнула ладонью по столу. — Тогда решено. Завтра после матча — сразу к Бритни. Эмбер, ты в пирамиде во втором ярусе, не забудь. Матч в три. Сбор в час.
Она кивнула, всё ещё чувствуя тепло дыхания Джастина на своём ухе.
Алан внутри неё сделал заметку: вечеринка у Бритни. Выпивка. Бассейн. Танцы. Джастин. Свободная комната. И ещё одна заметка, которую он не стал формулировать словами, но которая пульсировала где-то на краю сознания: Кайл тоже там будет.
2. Приглашение
День прошёл как в тумане.
Уроки слились в один сплошной поток — алгебра, литература, биология, — и на каждом уроке Эмбер чувствовала на себе взгляды. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с осуждением, кто-то с завистью. Она уже не была просто «новенькой чирлидершей». Она была «той самой, которую капитан и защитник футбольной команды делят между собой». И хотя это было неправдой — по крайней мере, она хотела, чтобы это было неправдой, — правда никого не интересовала. Интересовала драма.
После уроков она сидела в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на домашнем задании. За окном клубились облака — серые, тяжёлые, обещающие дождь. Ноутбук гудел, открытый на пустом документе. Рядом лежал телефон экраном вниз.
Когда он завибрировал, она подумала, что это Джастин.
Но это был не он.
Сообщение от: Кайл.
Она открыла. Прочитала. Перечитала.
«Привет, Эмбер. Слушай, я знаю, что эта фотка всё испортила. Я не хотел. Реально не хотел. Но раз уж так вышло — я рад, что мы вчера посидели. Ты классная. И завтра у Бритни вечеринка. Я знаю, что ты идёшь с Джастином, и это норм. Но если захочешь сбежать от толпы — у Бритни есть сад, там беседка. Тихо. Красиво. Приходи, если что. Без обид, если нет. Просто thought you should know.»
Эмбер перечитала сообщение трижды.
Алан внутри неё — четыре.
Он пишет «я рад, что мы посидели». Он пишет «ты классная». Он пишет «thought you should know» с ошибкой в грамматике, которую сам не заметил, потому что писал быстро, волнуясь. Кайл. Капитан. Тот самый, который трахает всё, что движется. Тот самый, у которого список. Он волновался, когда писал мне.
И вторая мысль, следом: это всё неправильно. У меня есть Джастин. Я люблю Джастина. Я сказала это при всех. Я выбрала.
И третья, тихая, предательская: но почему тогда моё сердце бьётся быстрее? Почему я перечитываю «беседка, тихо, красиво» и представляю, как сижу там с Кайлом, и он смотрит на меня так же, как вчера в кафе — оценивающе, восхищённо, голодно? Почему моё влагалище сжимается при мысли об этом?
Она не ответила. Заблокировала телефон. Положила экраном вниз.
Но сообщение осталось. И беседка осталась. И завтрашняя вечеринка, на которой будет и Джастин, и Кайл, и Бритни, и вся школа, — она приближалась неумолимо, как поезд, с которого нельзя спрыгнуть.
Алан внутри неё думал о том, что ни разу в жизни не получал таких сообщений. Ни разу ему не писали «ты классный» и «приходи, если что». И теперь, когда это наконец случилось — когда двое парней хотели её, когда она была в центре внимания, — это было не его тело. Это было тело, созданное из проклятия. Тело, которое его сестра слепила из ярости и крови сиу.
Но оно моё, — подумала она. Теперь — моё.
И эта мысль была самой пугающей из всех.
---
Глава девятая: Выбор
1. Матч
Субботнее солнце висело над стадионом, как спелый апельсин — яркое, жаркое для сентября, заливающее трибуны золотом. Эмбер стояла на краю поля в шеренге чирлидерш, и её сердце билось где-то в горле — не от страха, а от того особого, пьянящего адреналина, который приходит, когда сотни глаз смотрят на тебя, а ты знаешь, что выглядишь идеально.
Форма группы поддержки сидела как вторая кожа. Юбка — плиссированная, чёрно-жёлто-синяя — едва прикрывала верхнюю треть бёдер, и каждое движение заставляло ткань колыхаться, открывая полоску загорелой (благодаря вчерашнему автозагару от Кортни) кожи над белыми гольфами. Топ с V-образным вырезом обтягивал грудь, и когда она дышала — а дышала она часто, — ложбинка углублялась, и она знала, что это видят. Знала, что Джастин на поле, в паузе между розыгрышами, бросает взгляды на неё. Знала, что Кайл — капитан, стоящий в центре поля, — тоже смотрит.
Пирамида.
Они строились. Келли и Кортни — первый ярус, на коленях. Эмбер и Меган — второй, стоя на плечах нижних. Сара — вершина, которую должны были поднять на вытянутых руках. Тренер отсчитывала ритм, и Эмбер взлетела вверх, оттолкнувшись от плеч Келли, и на мгновение замерла — руки в стороны, улыбка, — и весь стадион смотрел на неё.
Ветерок тронул юбку. Она почувствовала, как ткань задирается, и знала, что те, кто стоит внизу, видят её розовые шёлковые трусики — те самые, которые она выбрала сегодня утром, проведя десять минут перед зеркалом в одном белье, оценивая, как шёлк обтягивает ягодицы, как бантик ложится на плоский живот. И это было нормально. Это было частью шоу. Частью образа. И — она призналась себе где-то глубоко внутри — частью возбуждения.
Пирамида рассыпалась. Эмбер спрыгнула, приземлилась на обе ноги, и стадион взорвался аплодисментами. Она нашла глазами Джастина на поле — он улыбался ей, и его улыбка была гордой, собственнической. Моя девушка. Затем — Кайл, который не улыбался, а просто смотрел, и его взгляд был тяжелее, темнее. Чья девушка?
Матч закончился победой «Шершней». Трибуны ревели.
2. Выбор
Домой — переодеться. Карен уже ждала её в комнате, сидя на кровати с учебником по биологии, который явно не читала.
— Ты на вечеринку? — спросила она, когда Эмбер вошла.
— Да. Ты со мной?
— Мама сказала, чтобы я шла. Но я не знаю... — Карен замялась. — Бритни меня не приглашала.
— Бритни приглашала всех. Даже тех, кого не хотела бы видеть. Ей нужна толпа, чтобы чувствовать себя королевой, — Эмбер скинула балетки и потянулась к шкафу. — Помоги мне выбрать.
Карен отложила учебник. В её глазах мелькнуло что-то — любопытство, смешанное с остатками вины.
Шкаф открылся.
Алан внутри замер. Он помнил свой шкаф — две полки футболок, двое джинсов на вешалках, кроссовки на полу. Шкаф Эмбер был порталом в другой мир. Платья, юбки, топы, блузки, кардиганы — все аккуратно развешенные по цветам, от светлого к тёмному. На нижней полке — обувь: балетки, кроссовки, босоножки на танкетке, пара туфель на каблуках, которые она ещё ни разу не надевала. На верхней — бельё: аккуратно сложенные бюстгальтеры (белый, чёрный, розовый кружевной, спортивный), трусики (шёлковые, хлопковые, кружевные, стринги — она покраснела, когда Карен бросила на них взгляд).
— Для вечеринки у Бритни, — сказала Карен задумчиво, — нужно что-то... сексуальное, но не слишком. Чтобы она тебя не заподозрила в конкуренции. И практичное — там бассейн, так что купальник под одежду.
— Купальник, — повторила Эмбер.
Она открыла ящик с купальниками. Бикини — несколько комплектов. Она выбрала чёрное — верх с треугольными чашечками и низ с завязками на бёдрах. Провела пальцами по ткани — лайкра, гладкая, прохладная. Представила, как Джастин увидит её в этом. Представила, как Кайл увидит её в этом.
— Чёрный, — одобрила Карен. — Классика.
Затем — одежда. Они перебрали четыре варианта. Джинсы и топ? Слишком повседневно. Платье? Слишком нарядно. В итоге Эмбер выбрала белую юбку-солнце до середины бедра — лёгкую, летящую, — и чёрный топ на тонких бретельках, который обтягивал грудь и оставлял открытыми плечи и ключицы. Сверху — лёгкий кардиган, на случай, если похолодает.
Она оделась медленно, давая себе прочувствовать каждую деталь. Трусики — чёрные, кружевные, не шёлк, потому что шёлк под белую юбку мог просвечивать. Бюстгальтер — невидимка, с силиконовыми лямками, которые клеились прямо к коже, оставляя плечи полностью голыми. Она наклеила его перед зеркалом, поправила грудь в чашечках, и Алан внутри неё изумился: это вообще не чувствуется. Как будто его нет. Но грудь держит.
— Серёжки, — сказала Карен, протягивая ей пару серебряных колец.
— Туфли.
— Босоножки на танкетке. Не каблуки — там будет трава, бассейн.
Макияж. Вечерний, но не перегруженный. Тени — тёплые, золотистые. Подводка — тонкая стрелка, удлиняющая глаза. Тушь — объёмная, в три слоя. Блеск для губ — прозрачный, с эффектом влажных губ. Она красилась, и её отражение в зеркале становилось всё более незнакомым и всё более... правильным. Красивая. Желанная. Опасная.
Духи. На запястья. За уши. В ложбинку между грудей. Аромат — ваниль и сандал, тёплый, обволакивающий.
Она встала перед зеркалом во весь рост. Карен встала рядом.
— Ты выглядишь... — Карен запнулась. — ...как будто ты всегда была девушкой.
— Я всегда была девушкой, — тихо ответила Эмбер. — Просто мы этого не знали.
И в этой фразе было больше правды, чем она хотела признать. Даже перед собой. Даже перед Аланом внутри.
3. Дом Бритни
Дом Бритни был из тех, что строят, чтобы показать соседям, сколько у тебя денег. Два этажа, белая штукатурка, колонны у входа, бассейн во дворе. Уже стемнело, но сад был освещён гирляндами, развешенными между деревьями, и плавающие в бассейне светодиодные шары окрашивали воду в синий и пурпурный.
Музыка гремела из открытых окон. Что-то ритмичное, с басами, от которых дрожала земля.
Эмбер и Карен вошли вместе. В гостиной уже танцевали — Келли и Меган крутились под музыку, Кортни стояла у столика с напитками, разливая что-то розовое по пластиковым стаканчикам. Бритни — хозяйка — была в центре, в облегающем красном платье, которое кричало «посмотри на меня», и её смех перекрывал даже музыку.
— Эмбер! — Кортни заметила её первой. — Наконец-то! Иди сюда, выпей.
Она взяла стаканчик. Пунш. Сладкий, с привкусом спирта, который почти не чувствовался — но Алан знал этот вкус. Он когда-то стащил бутылку водки у отца, до того как отец ушёл, и пил в одиночестве в своей комнате. Теперь Эмбер пила из пластикового стаканчика, и спирт тёк по её горлу мягче — её новое тело было менее привычно к алкоголю, и градус ударил в голову быстрее.
— Ого, — она моргнула. — Крепко.
— Пей, пей, — Меган похлопала её по плечу. — Джастин тебя ищет.
Джастин.
Он появился из кухни — в джинсах и рубашке с закатанными рукавами, — и когда увидел её, остановился. Просто остановился. Его глаза прошлись по её голым плечам, по белой юбке, по ногам в босоножках, и он выдохнул.
— Чёрт, — сказал он. — Ты вообще настоящая?
— Настоящая, — она улыбнулась. — Иди сюда.
Они танцевали. Не медленный танец — быстрый, под грохочущую музыку, — но даже так его руки лежали на её талии, её бёдра двигались в такт его движениям, и она чувствовала жар его тела сквозь рубашку. Его дыхание на своей шее. Его губы, которые иногда касались её уха.
— Ты сегодня сумасшедшая, — прошептал он. — На матче, когда ты стояла на пирамиде, я чуть не забыл, что я на поле.
— Ты хорошо играл.
— Я играл для тебя.
Поцелуй. Долгий, влажный, со вкусом пунша. Её колени ослабели, и она оперлась на него, чувствуя, как его руки скользят ниже, на ягодицы, сжимают сквозь юбку. Её трусики намокли — не от мочи, не от пота. От желания. От того самого желания, которое Джастин вызывал в ней с первой секунды.
— Пойдём, — прошептал он. — Наверх. Там есть свободная комната. Я проверил.
Она хотела сказать «да». Очень хотела.
Но где-то на периферии зрения мелькнула фигура. Кайл. Он стоял у стеклянной двери, ведущей в сад, и смотрел на них. Не с гневом. Не с ревностью. С чем-то другим — с терпением. Как хищник, который знает, что добыча сама придёт.
— Я... — она замялась. — Мне нужно сначала... мне нужно попудрить носик. Иди, я догоню.
Джастин кивнул и пошёл к лестнице. А она — она пошла в другую сторону.
Туда, где Кайл ждал её у стеклянной двери.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Ты выглядишь... потрясающе.
Он не сказал «красивая» или «классная». Сказал «потрясающе» — слово, от которого её клитор дёрнулся, а соски сжались под невидимкой.
— Ты получил моё сообщение? — спросил он. — Про беседку?
— Получил. Но я с Джастином, Кайл. Я с ним.
— Я знаю, — он пожал плечами. — Я не прошу тебя уходить от него. Я просто... беседка. Тихо. Красиво. Нет толпы. Я там буду через полчаса. Если придёшь — хорошо. Если нет — я пойму.
Он отвернулся и вышел в сад.
А она осталась стоять у двери. В голове шумело от пунша. В груди билось сердце. Внизу живота пульсировало желание — и она не знала, к кому. К Джастину, который ждал наверху. Или к Кайлу, который ушёл в темноту сада.
И Алан внутри неё — Алан, который годами мечтал о Джастине, — Алан внутри неё тоже не знал.
Выбери, — подумала она. Ты должна выбрать.
Но она не могла.
---
Глава десятая: Мокрая вечеринка
Беседка манила.
Эмбер стояла у стеклянной двери, чувствуя, как ночной воздух касается её голых плеч. Сад был освещён гирляндами, и в их жёлтом мерцании вода в бассейне казалась жидким золотом. Несколько человек плескались в дальнем конце — кто-то уже скинул одежду и плавал в нижнем белье, кто-то сидел на бортике, болтая ногами в воде. Музыка из дома доносилась приглушённо, и басы звучали как далёкий пульс.
Беседка была в глубине сада, за живой изгородью — белая, увитая плющом, с круглым куполом. Там горел одинокий фонарик. Там ждал Кайл.
А наверху, в одной из спален дома Бритни, ждал Джастин.
Выбери.
Она не могла.
Алан внутри неё разрывался надвое. Одна часть — та, что годами смотрела на Джастина украдкой, — тянула к лестнице. Другая — та, что вчера сидела в кафе и чувствовала на себе взгляд Кайла, тяжёлый, оценивающий, восхищённый, — тянула в сад. И обе были правы. И обе были виноваты.
Она нуждалась в минуте тишины. Минуте, чтобы подумать. Эмбер толкнула дверь и вышла наружу, но свернула не к беседке, а в сторону — туда, где бассейн огибал угол дома и где, как она помнила по рассказам Келли, была тихая зона с шезлонгами.
Она не дошла.
Потому что услышала голос.
Голос Джастина. И голос Бритни.
Они доносились из-за приоткрытой двери в боковую часть дома — кажется, это была прачечная, судя по запаху стирального порошка и кондиционера. Эмбер замерла. Её сердце — только что бившееся где-то в горле — рухнуло в живот.
— ...не понимаю, зачем ты это делаешь, — голос Джастина. Напряжённый. Не злой, но раздражённый. — Мы уже закончили. Всё. Я с Эмбер.
— Джастин, ну не будь дураком, — голос Бритни. Мурлыкающий, обволакивающий, как сироп. — Эмбер — это мило, но ты же помнишь, что мы с тобой... У нас было другое. Настоящее. А она просто новенькая игрушка. Поиграешь и бросишь. Я тебя знаю.
— Ты меня не знаешь.
— Знаю. Лучше, чем кто-либо.
Эмбер слышала это. Слышала каждое слово. И каждое слово было подобно удару ножа в то место, где теперь находилась её матка. Глубокая, висцеральная боль не имела ничего общего с месячными и была связана только с предательством. Она толкнула дверь.
Прачечная. Стиральная машина, сушилка, корзины с бельём. И там, в полумраке, стояли они. Бритни — в красном платье, с бокалом в руке, слишком близко к Джастину. Её рука лежала на его груди. Его рука — на её руке, как будто он пытался её убрать. Или не пытался.
— Эмбер! — Джастин дёрнулся, и Бритни, потеряв равновесие, отступила на шаг. — Это не то, что ты думаешь!
— А что я думаю? — голос Эмбер прозвучал резче, чем она хотела. Сопрано сорвалось на верхних нотах. — Я думаю, что ты сказал мне подождать, пока ты найдёшь свободную комнату. А вместо этого ты здесь. С ней.
— Она сама ко мне подошла! Я не...
— Я сама, — подтвердила Бритни с улыбкой, которая была медленной, ядовитой, торжествующей. — Мы просто разговаривали. О старых временах. Не ревнуй, сладкая.
«Сладкая». Это слово — то самое, которым Карен прокляла её, «наслаждайся жизнью сладкой девочки», — ударило в солнечное сплетение. Эмбер шагнула вперёд. Она не знала, что собирается делать. Не знала, что может сделать. Но Алан внутри неё знал. Алан внутри неё помнил, как ударил Карен в живот — и как это было сладко.
— Эмбер, не надо, — начал Джастин.
Но она уже шла.
И тут, откуда ни возьмись, появилась Карен.
Она стояла в дверях прачечной с другой стороны — та, что вела в коридор. С пластиковым стаканчиком в одной руке и телефоном в другой. Её глаза расширились, когда она увидела сцену: Бритни, Джастин, Эмбер на грани срыва.
— Эмбер! — крикнула Карен.
Бритни обернулась на голос — и в этот момент всё случилось быстро.
Эмбер поскользнулась. Или не поскользнулась. Позже она не могла вспомнить точно. Может быть, это был толчок ярости, пробудивший ту самую кровь сиу, что текла в её жилах — в их жилах, — так же, как она пробудилась в Карен два дня назад. А может быть, это была просто случайность. Мокрая плитка прачечной. Бокал Бритни, из которого пролилось что-то на пол. Нога, подвернувшаяся на каблуке.
Так или иначе, Бритни пошатнулась. Её рука, всё ещё тянувшаяся к Джастину, схватила воздух. Красное платье взметнулось. И с криком, который был одновременно визгом и проклятием, Бритни вылетела через открытую дверь прачечной прямо в бассейн.
Всплеск.
Огромный, фонтаном, с подсвеченными брызгами, которые разлетелись во все стороны. Бритни ушла под воду с головой, а когда вынырнула — её красное платье облепило тело, тушь потекла по щекам чёрными дорожками, и она была похожа на утопленницу с карнавала.
— Ты! — закричала она, хватая ртом воздух. — Ты, сука! Ты это специально!
Эмбер стояла на краю бассейна. Её сердце колотилось. Дыхание перехватило. Она не хотела этого. Или хотела? Алан внутри неё ликовал — так ей и надо, этой суке, которая трогала Джастина, которая говорила «новенькая игрушка» — но Эмбер снаружи была в ужасе.
— Я не... — начала она.
— Ты! — Бритни выбиралась на бортик, дрожа от ярости и холода. — Ты мне за это заплатишь, Уильямс. Я тебя уничтожу. Я...
— Бритни, — Джастин шагнул к ней, протягивая руку. — Давай вылезай. Ты простудишься. Пойдём, я помогу тебе переодеться.
Эти слова. «Я помогу тебе переодеться».
Эмбер смотрела, как он помогает Бритни вылезти из бассейна. Как он набрасывает ей на плечи чьё-то полотенце. Как он ведёт её в дом — не оборачиваясь, не говоря ни слова Эмбер.
Он уходит с ней.
Он ведёт её переодеваться.
Её.
— Идём, — сказал кто-то рядом.
Кайл.
Он возник из темноты — вероятно, услышал всплеск, крики, и пришёл из беседки. Его глаза были серьёзными, без обычной ленивой усмешки.
— Я отвезу тебя домой.
— Но Джастин...
— Джастин сейчас помогает Бритни. А ты стоишь тут, и все на тебя смотрят, — Кайл кивнул на окна дома, где уже собирались зеваки. — Поверь, ты не захочешь быть здесь через пять минут. Поехали. Быстро.
Эмбер колебалась секунду. Потом ещё секунду.
Он ушёл с ней. Он выбрал её. После всего, что я ему сказала. После «ты мой первый». После «я люблю тебя».
— Хорошо, — сказала она тихо. — Поехали.
Карен вышла следом. Её лицо было бледным, но спокойным.
— Я с тобой, — сказала она. — Я не оставлю тебя одну.
Втроём они покинули вечеринку через боковую калитку, пока Бритни где-то в доме переодевалась, а Джастин ждал её за дверью. «Мустанг» Кайла стоял на улице, серебристый и надёжный, и она села на переднее сиденье. Карен — сзади.
Мотор завёлся. Дом Бритни с его гирляндами и музыкой остался позади.
Эмбер смотрела в окно на ночные улицы и молчала. Слёзы текли по её щекам — беззвучные, горячие, — и она не вытирала их. Кайл не говорил ничего. Он просто вёл машину, и иногда бросал на неё взгляд — не голодный, не победный. Понимающий.
Алан внутри неё не плакал. Алан внутри неё был пуст. Как дом, из которого только что выехали жильцы.
Он выбрал не её. После всего.
Карен с заднего сиденья протянула руку и сжала её плечо.
— Ты в порядке? — тихо спросила она.
— Нет, — ответила Эмбер. — Но я буду.
И впервые за двое суток она не была уверена, что это правда.
---
Глава одиннадцатая: Дорога
«Мустанг» летел сквозь ночь.
Эмбер сидела на переднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Слёзы высохли, оставив на щеках дорожки, которые стягивали кожу. Тушь осыпалась под глазами, но ей было всё равно. За окном мелькали огни — заправки, супермаркеты, редкие фонари, — а потом и они кончились, и осталась только темнота, расчерченная белой полосой дорожной разметки.
Кайл молчал. Он вёл машину одной рукой, вторая лежала на рычаге скоростей, и иногда его пальцы почти касались её колена — но не касались. Он ждал. Он умел ждать.
Карен на заднем сиденье тоже молчала, но это было другое молчание — тяжёлое, как воздух перед грозой. Эмбер чувствовала его кожей. Чувствовала, как между ней и сестрой натягивается нить, готовая лопнуть.
— Останови, — сказала вдруг Эмбер.
Кайл бросил на неё взгляд.
— Здесь? Трасса. Ничего вокруг.
— Останови.
Он свернул на обочину. Гравий захрустел под колёсами. Фары выхватили из темноты пыльный куст и бетонный столбик с отметкой мили. Двигатель затих.
Тишина.
— Ты, — Эмбер повернулась к Карен, и её сопрано дрожало, но не от слабости — от едва сдерживаемой ярости. — Ты видела? Ты видела, что произошло?
— Я видела, — голос Карен был тихим, но твёрдым. — Бритни — сука. И Джастин повёл себя как мудак. Но ты...
— Я? Что я? — Эмбер почти кричала, и в этом крике Алан прорывался наружу — его гнев, его боль, его отчаяние. — Ты превратила меня в это! Ты сделала меня... ею! И теперь всё, что я чувствую, — усилено в тысячу раз! Мне больно! Мне так больно, что я не могу дышать! А ты сидишь там и говоришь «ты», как будто я сама напросилась!
Алан внутри неё проснулся. Стена, разделявшая их сознания — его и Эмбер, — дала трещину. И сквозь эту трещину хлынул он. Его слова. Его голос. Его ярость, которую он копил два дня.
— Ты меня не спрашивала! — крикнул он голосом Эмбер, и это звучало странно — женское сопрано, выкрикивающее мужские интонации. — Ты просто стояла там и желала, и желала, и каждое твоё слово было как удар! «Желаю, чтобы ты был девушкой во всех аспектах»! Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала?
Карен побледнела. Даже в тусклом свете приборной панели было видно, как кровь отлила от её лица.
— Я... я не думала, что это так сработает! — её голос сорвался. — Я же сказала — я просто выговаривалась! Я не знала, что у меня есть эта способность!
— Способность? — Алан-через-Эмбер горько рассмеялся. — Ты называешь это способностью? Ты украла мою жизнь! Я был... я был не идеален, я был мудаком, я ударил тебя, и это было ужасно, я знаю. Но я был собой. У меня была фамилия Миллер. У меня было тело — некрасивое, нескладное, но моё. А теперь я даже не могу понять, кто я! Я смотрю в зеркало и вижу красивую девушку, и я хочу её — хочу быть ею, хочу, чтобы Джастин смотрел на меня, хочу, чтобы Кайл смотрел на меня, — и это чувство... это так неправильно! Я не знаю, кто из нас настоящий!
Кайл сидел неподвижно. Его руки лежали на руле. Он переводил взгляд с Эмбер на Карен и обратно, и на его лице медленно проступало выражение, которое Алан никогда на нём не видел в школьных коридорах, — полное, абсолютное недоумение.
— Стоп, — сказал он. — Стоп. Вы можете... кто-нибудь может объяснить мне, что, чёрт возьми, происходит?
Тишина.
Эмбер закрыла лицо руками. Её плечи дрожали.
Карен сидела на заднем сиденье, сжимая ремень безопасности так, словно он мог её спасти.
— Расскажи ему, — глухо сказала Эмбер.
— Что?
— Расскажи. Ты это начала. Ты и рассказывай.
И Карен рассказала.
Всё. С самого начала. Как Алан ударил её в живот. Как она лежала на полу гостиной, скрученная болью от его кулака — и от спазмов, которые свели её тело всего за несколько часов до этого, когда она лежала в кровати и не могла уснуть, обливаясь слезами, а он назвал её «плаксивой девкой». Как она вошла к нему в комнату. Как слова полились из неё — не слова даже, а чистая эмоция, облечённая в звуки. Как его тело начало меняться. Как она не могла остановиться — и не хотела.
— А потом, — закончила она, глядя в пол, — всё изменилось. Весь мир. Мама помнит только Эмбер. Классная руководительница помнит только Эмбер. Фотографии, документы, даже его комната — всё стало Эмбер. Он стал Эмбер. А я... я единственная, кто помнит, что два дня назад у меня был брат. Алан Миллер. Который меня ненавидел.
Кайл молчал.
Минуту. Две.
Ветер снаружи шумел в кустах. Где-то далеко, в степи, завыл койот — или это был просто ветер, притворяющийся зверем.
— Это, — сказал наконец Кайл, и его голос был хриплым, — самая безумная история, которую я когда-либо слышал. Вы понимаете, как это звучит? Превращение. Желание. Индейская магия.
— У нас прабабка из сиу, — тихо сказала Карен. — Агнес. Мамина бабушка. Она умела... всякое. Мы раньше думали — семейные байки.
Кайл повернулся к ней. Медленно. Его глаза — в темноте они казались чёрными — изучали её лицо.
— Сиу? — переспросил он.
— Ну да. Из племени сиу. Лакота, кажется, — Карен пожала плечами. — Я не знаю точно. Мама говорит, прабабушка выросла в резервации, а потом вышла за белого и уехала.
Кайл молчал ещё минуту. Потом он откинулся на спинку сиденья и рассмеялся — коротко, без веселья.
— У меня тоже, — сказал он.
— Что «тоже»?
— Родственники. В резервации. Пайн-Ридж, Южная Дакота. Моя бабушка по отцу — лакота. Наполовину. Мой отец вырос в резервации, а потом переехал сюда, женился на белой. Я был там всего пару раз в детстве, но... — он покивал головой, — ...я знаю, о чём вы говорите. Про желания. Про слова, которые имеют силу. Моя бабушка называла это «шакупе» — что-то вроде... дыхания духа. Она говорила, что у некоторых женщин в нашем роду это есть. Что они могут говорить — и реальность слушается.
Эмбер подняла голову. Её глаза, красные от слёз, встретились с его глазами.
— Ты веришь нам?
Кайл посмотрел на неё. Долго. Без улыбки, без обычного ленивого превосходства. Просто смотрел.
— Два дня назад, — сказал он, — я бы послал вас обеих к психологу. Но два дня назад я не видел, как моя одноклассница — прости, Эмбер, — превратилась из заплаканной девчонки в человека, который говорит мужским голосом и кричит о том, что у него украли тело. Я это видел. Я это слышал. Я сижу в машине с двумя девушками, которые утверждают, что одна из них раньше была парнем. И если это правда, — он выдохнул, — то это самое невероятное, что со мной случалось. И я хочу помочь.
— Как? — спросила Карен. — Ты же не можешь просто... поехать в резервацию.
— Почему нет? — Кайл пожал плечами. — До Пайн-Ридж — часов шесть езды. Если выехать сейчас, к утру будем на месте.
— Ты серьёзно? — Эмбер повернулась к нему всем телом. — Ты предлагаешь нам — сейчас, ночью — поехать в индейскую резервацию?
— Да. У меня там тётя живёт. Точнее, двоюродная бабушка, Джозефина. Она знает всё про эти... способности. Про то, как это работает. Если Карен действительно пробудила в себе кровь сиу, тётя Джо может объяснить. Может быть, даже научить контролировать.
Карен подалась вперёд с заднего сиденья.
— Ты правда думаешь, что она сможет помочь?
— Не знаю, — честно ответил Кайл. — Но это единственная ниточка, которая у нас есть. Если только, — он повернулся к Эмбер, — ты хочешь остаться такой. Если ты хочешь остаться Эмбер.
Вопрос повис в воздухе.
Эмбер смотрела на свои руки — тонкие, с розовыми ногтями, лежащие на коленях, обтянутых белой юбкой. Она думала о Джастине. О том, как он поцеловал её у шкафчиков, как прошептал «ты классная», как вошёл в неё впервые. О том, как она кончила — так, как Алан никогда не кончал. О том, как она стояла на пирамиде, и ветер задирал юбку, и сотни глаз смотрели на неё с восхищением.
Она думала о том, как больно ей было сегодня, когда Джастин ушёл с Бритни. И о том, что Алан никогда не чувствовал такой боли. Алан вообще мало что чувствовал — он отгораживался от чувств, как стеной, и только ненависть и похоть пробивались сквозь неё. Эмбер чувствовала всё. Каждую секунду. Каждую каплю.
И это было мучительно. И это было прекрасно.
— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, кем хочу быть.
Алан внутри неё тоже не знал.
— Тогда едем, — сказал Кайл и завёл мотор. — Если не знаешь — значит, нужно найти ответ. Резервация. Тётя Джозефина. Вперёд.
— А мама? — спросила Карен. — Она будет волноваться. Мы исчезли посреди ночи.
— Напиши ей. Скажи, что вы у подруги ночуете. У Келли, у Кортни — придумай что-нибудь. Мы вернёмся завтра к вечеру.
Карен достала телефон. Эмбер смотрела на дорогу — тёмную, пустую, убегающую за горизонт. Кайл включил фары дальнего света, и они разрезали тьму, как два белых копья.
— Эмбер, — тихо позвала Карен с заднего сиденья.
— Что?
— Я... я не хотела. Я правда не хотела, чтобы всё так получилось. Я просто была зла. И мне жаль. Мне очень жаль.
Эмбер не обернулась. Но её рука — сама, без приказа — потянулась назад и сжала пальцы Карен.
— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что тебе жаль. Но сейчас это неважно. Сейчас важно понять, что делать дальше.
«Мустанг» вырулил обратно на трассу и понёсся в ночь — на север, к границе штата, к землям, где когда-то жили их общие предки и где, возможно, таился ответ на вопрос, который ещё не был задан до конца.
Кто я?
---
Глава двенадцатая: Шесть часов до восхода
«Мустанг» рассекал ночь, и ночь была бесконечной.
Эмбер смотрела в окно. Стекло холодило лоб — она прижималась к нему, пытаясь остудить мысли, которые всё ещё кружились в голове, как растревоженный улей. Джастин. Бритни. Его рука на её руке. «Я помогу тебе переодеться». Кайл, возникший из темноты. «Поехали. Быстро». И теперь — трасса, гул мотора, и где-то впереди, за горизонтом, резервация, о которой она знала только из учебников истории, да и то — Алан не особо читал учебники.
Карен на заднем сиденье молчала. Эмбер слышала, как она иногда вздыхает — тихо, почти беззвучно, — и чувствовала почти физически, как сестра прокручивает в голове одно и то же: «Что я наделала? Что я наделала?»
Кайл вёл машину. Одной рукой — вторая лежала на подлокотнике, и его пальцы иногда отбивали ритм по коже сиденья. Он не включал музыку. Просто ехал, и это молчание было странно комфортным. Как будто он понимал, что слова сейчас не нужны.
Но слова пришли сами.
— Я никогда не была дальше торгового центра, — сказала вдруг Карен.
Кайл фыркнул.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Мама не любит путешествовать. Говорит, что если все дороги ведут обратно к дому, так зачем куда-то ехать.
— Моя бабушка говорила так же. Только она имела в виду другое.
— Что?
— Что дом — это не место. Это люди. И ты всегда возвращаешься к своим людям, даже если никогда не видела их раньше.
Эмбер оторвала лоб от стекла и повернулась к нему.
— Расскажи про свою бабушку.
Кайл помолчал. Свет фар встречной машины скользнул по его лицу — квадратная челюсть, тень под скулами, глаза, устремлённые на дорогу.
— Её звали Мэри. Мэри Бегущая Лань. Она выросла в Пайн-Ридж, а потом вышла за моего деда — он был белый, инженер, строил дороги. Они переехали в Небраску, родили отца. Но бабушка никогда не забывала, откуда она. Каждое лето возила отца в резервацию, к своим. И меня пару раз возила, когда я был мелким.
— И ты помнишь?
— Помню запах, — Кайл чуть улыбнулся, но улыбка была невесёлой. — Шалфей. Они жгут шалфей. Говорят, он очищает дух. Помню, как старая тётя Джо сидела на крыльце и плела что-то из бисера. Она сказала мне, что у меня «сильный взгляд». Я тогда не понял, что это значит. До сих пор не понимаю.
— А про «дыхание духа»? Шакупе? — спросила Карен.
— Это бабушка рассказывала. Она говорила, что некоторые женщины в нашем роду могли «говорить с миром». Не молитвы — это другое. Скорее... приказы. Как будто реальность слушалась их голоса. Она говорила, что это и дар и проклятие одновременно.
— Почему проклятие? — тихо спросила Эмбер.
Кайл повернулся к ней. В темноте его глаза казались совсем чёрными.
— Потому что мир не любит, когда ему приказывают. Он исполняет желание, но потом забирает что-то взамен. Всегда. Равновесие.
Эмбер вспомнила слова Карен: «Я желаю, чтобы ты был девушкой во всех аспектах». И вспомнила, что получила взамен: красоту, гибкость, голос, чувствительность — и способность чувствовать боль так глубоко, как Алан никогда не чувствовал. Дар. И проклятие.
— Мы остановимся, — сказала она. — Мне нужно... мне нужно в туалет. И кофе. И, наверное, мне нужно посмотреть на себя.
— Через пару миль будет заправка, — Кайл кивнул. — Я тоже хочу кофе. Да и заправиться не помешает.
Заправка возникла из темноты, как островок света — яркий неон, пустая парковка, одинокий дальнобойщик, заправляющий фуру. «Мустанг» притормозил у колонок, и Кайл вышел, чтобы залить бензин.
Эмбер и Карен пошли внутрь.
Туалет был маленьким, пропахшим хлоркой и жидким мылом. Эмбер закрыла дверь на защёлку и впервые за несколько часов посмотрела на себя в зеркало.
Это было... страшно.
Тушь растеклась по щекам, оставляя чёрные дорожки. Подводка смазалась, и глаза казались запавшими, воспалёнными. Блеск для губ исчез, и губы выглядели сухими, потрескавшимися. Волосы, ещё несколько часов назад уложенные волнами, превратились в спутанную гриву — ветер с открытого окна «Мустанга» сделал своё дело.
Алан внутри неё посмотрел на это отражение.
Я выгляжу как чучело.
Я — Эмбер, и я выгляжу как чучело.
И она начала приводить себя в порядок.
Бумажное полотенце, смоченное водой — стереть разводы туши. Жидкое мыло — умыться, смыть остатки макияжа. Пальцы — расчесать волосы, распутать колтуны. Она делала это машинально, но в каждом движении было что-то новое, что-то, чего Алан раньше не понимал. Это был не просто уход за собой. Это был ритуал. Способ вернуть контроль. Способ сказать миру: да, я упала, да, я плакала, да, парень, которого я люблю, ушёл с другой — но я всё ещё здесь. Я всё ещё красивая. Я всё ещё Эмбер.
Она достала из сумочки мини-косметичку. Консилер — под глаза. Тушь — один слой, просто чтобы открыть взгляд. Блеск для губ — прозрачный. Она не пыталась восстановить вечерний макияж. Она создавала новый. Утренний. Тот, что подходит для долгой дороги и незнакомого будущего.
Я собираю себя заново.
Я собираю себя заново каждые несколько часов.
Может быть, в этом и есть суть — быть девушкой. Не в том, чтобы быть идеальной, а в том, чтобы уметь восстанавливаться.
Алан внутри неё ничего не ответил. Но он смотрел. И учился.
Когда Эмбер вышла из туалета, Карен ждала её с двумя стаканчиками кофе.
— Ты выглядишь... лучше, — сказала она.
— Я знаю.
Они сели за пластиковый столик. Кайл зашёл внутрь, купил себе кофе и пакетик орешков, и сел рядом.
— До Пайн-Ридж ещё часа три, — сказал он. — Как раз успеем к рассвету.
— Расскажи про тётю Джозефину, — попросила Эмбер. — Что она за человек?
Кайл задумался.
— Она... старая. Очень старая. Когда я видел её в последний раз, мне было десять, и она уже тогда казалась мне древней. Она живёт в трейлере на краю резервации, у неё четыре кошки и телевизор, который показывает только три канала. Но когда она говорит — все слушают. Даже те, кто не верит.
— А она... она что-то умеет?
— Я не знаю, — Кайл пожал плечами. — Я видел, как она заговаривала кровь. У моего дяди была рана на ноге, которая не заживала, и тётя Джо положила на неё руки и что-то пела — и через три дня он ходил без костылей. Может, совпадение. Может, нет.
Карен и Эмбер переглянулись.
— Мы должны попробовать, — сказала Карен. — Я должна попробовать понять, что я такое. И... — она запнулась, глядя на Эмбер, — ...исправить то, что наделала. Если это возможно.
— Если это возможно, — повторила Эмбер.
Они допили кофе и сели обратно в машину. Рассвет ещё не наступил, но небо на востоке уже начало сереть — не свет, а обещание света, тонкая полоска между чернотой ночи и синевой дня.
Дорога бежала под колёса. Прерия расстилалась вокруг — бесконечная, плоская, покрытая серебристой от росы травой. Где-то вдалеке мелькнул силуэт лошади — или ей показалось? — и исчез, как призрак.
Кайл включил радио. Нашёл волну с классическим роком, убавил громкость до минимума.
— Ты как? — спросил он Эмбер.
— Я не знаю. Я... я всё ещё злюсь. На Джастина. На Бритни. На себя. Но это уже не та злость, что была час назад. Она... тише.
— Это проходит, — сказал он. — Не быстро, но проходит.
— Ты говоришь так, как будто знаешь.
Кайл помолчал.
— Знаю, — сказал он наконец. — Меня тоже предавали. Не так, как тебя — без магии и превращений, — но тоже больно. Девушка, с которой я встречался в прошлом году. Она переспала с моим лучшим другом. Я узнал об этом в раздевалке после матча — в день, когда мы выиграли чемпионат. Все праздновали, а я сидел в углу и не мог дышать.
Эмбер повернулась к нему. В сером предрассветном свете его лицо было усталым, но спокойным.
— Что ты сделал?
— Ничего. Сначала хотел набить ему морду. Потом — ей. Потом — себе. А потом понял, что это ничего не изменит. Она уже сделала выбор. Он уже сделал выбор. Моя очередь была — выбрать, что делать дальше.
— И что ты выбрал?
— Я выбрал не становиться мудаком, — Кайл усмехнулся. — Ну, большим мудаком, чем я уже был. Я не мстил. Я просто... ушёл. И через полгода встретил тебя — то есть, тогда я ещё не знал, что это ты, — в кафе, и ты ела салат, и я подумал: «Вот девушка, у которой что-то есть внутри». Я не ошибся.
Эмбер опустила глаза.
— Ты сказал тогда, что Джастин — счастливчик.
— Я всё ещё так думаю. Но сейчас — я не пытаюсь тебя увести, Эмбер. Я просто хочу помочь. Правда.
— Почему?
Кайл повернулся к ней, и в его глазах она увидела что-то, чего не видела раньше. Не похоть. Не соперничество. Что-то более глубокое. Что-то, похожее на узнавание.
— Потому что ты — одна из нас, — сказал он. — В тебе течёт та же кровь, что и во мне. Сиу. Лакота. Может быть, поэтому ты смогла измениться — потому что твоё тело уже знало, как слушать желания. Может быть, поэтому ты вообще существуешь. И я не могу просто проехать мимо.
В машине стало тихо. Только радио шептало старую балладу о дороге, которая никогда не кончается.
За окном занимался рассвет.
Он начинался с бледно-розовой полоски на горизонте. Потом — оранжевого зарева, разливающегося по прерии, как пролитый апельсиновый сок. Потом — золотого, и трава вспыхнула миллионами искр росы, и всё вокруг — бесконечная равнина, редкие холмы, далёкие силуэты бизонов на склоне, — всё залилось светом, таким чистым и ярким, что у Эмбер перехватило дыхание.
Алан внутри неё смотрел на этот рассвет, и он — она — они — не знали, что чувствовать. Благоговение? Печаль? Надежду?
Всё вместе.
— Вот она, — сказал Кайл, сбрасывая скорость.
Впереди, у горизонта, показались первые признаки жилья. Пара трейлеров. Церковь с облупившейся краской. Билборд с надписью «PINE RIDGE INDIAN RESERVATION — WELCOME». Флаг племени — красный, белый, синий, с изображением бизона и звезды.
— Добро пожаловать в Пайн-Ридж, — сказал Кайл. — Земля моей бабушки. И, как выяснилось, вашей тоже.
---