Двойная тень. 1 часть.

Глава первая: Желчь

Пятница. Три часа пополудни. Солнце стояло высоко, но в комнате Алана царил полумрак — жалюзи были опущены, и сквозь щели пробивались тонкие, пыльные полосы света, расчерчивая ковёр на ровные, параллельные доли. В этих полосах танцевала пыль — крошечные частицы мёртвой кожи, ворсинки ткани, пух, — и Алан, лёжа на кровати, смотрел на этот танец уже двадцать минут, стараясь не дышать слишком глубоко. Потому что каждый глубокий вдох раздувал угли в груди. Каждый выдох был похож на шипение пара из перегретого котла.

Ему было пятнадцать. Это значило — прыщи на подбородке, которые он давил до крови перед зеркалом, оставляя на стекле микроскопические брызги. Это значило — член, который жил своей жизнью: вставал по утрам так жёстко, что было больно откинуть одеяло, и требовал, требовал, требовал — то руки, то трения о матрас, то взгляда в щёлку между шторами на задницу соседки, миссис Гарсиа, когда она поливала газон в шортах. Это значило — голос, который ломался на высоких нотах, превращая крик в сдавленное кукареканье, и поэтому Алан старался говорить мало и низко.

Но сейчас — сейчас его тело было тихим. Даже член, обычно настойчивый, лежал в боксёрах мягкий, безразличный, прилипший головкой к ткани. Всё, что бурлило в Алане, сосредоточилось где-то выше — в солнечном сплетении, в диафрагме, в сжатых до скрежета челюстях.

Карен.

Его четырнадцатилетняя сестра. С её чёртовыми менструациями.

Он прокручивал это слово в голове, как скользкий камешек, — «мен-стру-а-ци-я». Оно было медицинским, отвратительным и одновременно завораживающим, как любое слово, связанное с тем, что прячут под юбками. Карен произносила его теперь часто — вкрадчиво, со значением, растягивая слоги, словно пробовала власть на вкус. И мама — вечно усталая мама, возвращавшаяся с работы в 17:30 с сумками, с опухшими ногами, с желанием только одного — чтобы в доме было тихо, — мама покупалась на это.

— Мам, у меня спазмы, — говорила Карен, и её голос становился тонким, почти детским, хотя ещё месяц назад она орала на Алана басом. — Я не могу пылесосить. У меня поясницу тянет.

И мама кивала. Мама гладила её по голове. Мама говорила: «Алан, ты же мужчина, помоги сестре».

Мужчина. Вот как это называлось. Мужчина должен мыть посуду, на которой остались разводы от её диетического йогурта. Мужчина должен пылесосить ковёр, собирая её длинные, русые волосы, намотанные на щётку. Мужчина должен выносить мусор, в котором лежали — и Алан знал это, потому что один раз посмотрел, один раз не выдержал и заглянул в ведро в ванной — пропитанные кровью тампоны, завёрнутые в туалетную бумагу, как дохлые мыши, так неумело, что розовое проступало сквозь слои и белые хвостики торчали наружу .

Он тогда застыл. Держал этот свёрток в пальцах, чувствуя его вес, его мягкость, его влажное тепло, и что-то в нём дёрнулось — не возбуждение, нет, но странное, болезненное любопытство. Как это — истекать кровью? Как это — носить в себе эту ежемесячную рану? Он отбросил свёрток и вымыл руки три раза, но запах железа ещё долго стоял в ноздрях.

Теперь Карен на диване. В гостиной. Смотрит телевизор. Её домашнее задание — раскрытый учебник алгебры на журнальном столике — служит декорацией. Рядом телефон, экран которого то и дело вспыхивает уведомлениями. Она смеётся. Он слышит её смех даже сквозь дверь своей комнаты — высокий, переливчатый, девчачий. И каждый такой смешок — как укол иглы под ноготь.

Алан лежал, сжимая и разжимая кулаки. Ногти, обгрызенные до мяса, оставляли на ладонях полумесяцы следов.

— Сука, — прошептал он. Просто чтобы попробовать слово на вкус. — Безмозглая сука.

Слово было правильным. Оно приносило облегчение — крошечное, как глоток воды в пустыне. Он повторил его. Потом ещё раз. Потом сел на кровати, спустив босые ноги на пол. Пальцы его ног были длинными, волосатыми, с желтоватыми ногтями — ноги пятнадцатилетнего парня, который носил кроссовки на босу ногу и не думал о педикюре. Он пошевелил ими, наблюдая, как сухожилия натягиваются под кожей.

В доме было тихо. Мама на работе. Карен на диване. Он был один в своей ярости, и ярость эта искала выход.

Он встал. Подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Посмотрел на себя. Худое, угловатое тело. Ключицы, торчащие под футболкой. Волосы — тёмные, сальные, падающие на глаза, потому что он не мыл их уже третий день. Лёгкий пушок над верхней губой — ещё не усы, но уже обещание. Кадык — острый, выпирающий, ходящий вверх-вниз при глотании. Он сглотнул, наблюдая, как кадык дёргается, как поршень.

— Мужчина, — сказал он своему отражению. Голос прозвучал глухо, низко, и это ему понравилось.

Он представил, как выйдет в гостиную. Как вырвет у Карен телефон. Как ударит её — не по лицу, нет, лицо — это улика, но в живот, туда, где, по её словам, гнездятся её драгоценные спазмы. Пусть почувствует. Пусть узнает, что такое настоящая боль.

Эта мысль была горячей и сладкой. Она растеклась по телу, опустилась в пах. Член дёрнулся — не встал, но напомнил о себе, подал сигнал. Гнев и возбуждение были рядом, близнецы в крови Алана, и он ещё не знал, что одно часто перетекает в другое.

Он толкнул дверь.

Коридор. Пол — ламинат, холодящий босые ступни. На стенах — фотографии в рамках: Алан и Карен в детстве, на море, в одинаковых панамах; мама в выпускном платье, смеющаяся, ещё не уставшая. Запах — смесь пыли, освежителя воздуха с ароматом лаванды и чего-то неуловимого, сладковато-железистого. Может быть, ему казалось.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Телевизор бубнил. Он слышал голос Карен — она с кем-то болтала, и очередной взрыв её смеха стал последней каплей.

Алан вошёл.

Карен полулежала на диване. Одна нога — в носочке с котятами — закинута на подлокотник. Вторая — согнута в колене, юбка сбилась, открывая бедро. Белое, гладкое, без единого волоска. Рядом с ней лежал телефон, и она держала его у уха, накручивая на палец прядь русых волос. Увидев Алана, она не испугалась — лишь скользнула по нему взглядом и отвернулась, продолжая разговор.

— ...нет, ну он такой тупой, честное слово, я ему говорю — у меня цикл, а он...

Больше Алан не слышал.

Потому что что-то в его голове щёлкнуло. Горячее, красное, оно залило глаза, уши, горло. Два шага. Он вырвал телефон из её пальцев — ноготь Карен сломался о корпус, и она вскрикнула от неожиданности, но он уже отбросил телефон в сторону, и раздался глухой стук пластика о ковёр, и голос из трубки — писклявый, далёкий: «Карен? Карен, ты тут?» — а потом короткий гудок.

— Ты, тупая сука, — его голос был чужим, хриплым, почти рычанием, — ты не видишь, что я играл?

— Уже поздно, — её глаза расширились, она попыталась сесть, придать голосу уверенности, но поломанный ноготь кровоточил, и боль делала её голос дрожащим. — Мама вернётся через полтора часа, тебе надо убраться...

— Чтоб ты сдохла.

И он ударил. Не в лицо. В живот — туда, где, по её словам, гнездились спазмы. Костяшки его пальцев впечатались в мягкую плоть прямо под пупком, и он почувствовал, как её тело поддаётся, как сокращаются мышцы, как из её лёгких вырывается весь воздух разом — не крик, а сдавленный, влажный хрип.

Карен сложилась пополам. Упала с дивана на колени, прижимая руки к животу. Телефон лежал рядом, экраном вниз, и по пластику расползалась трещина, похожая на паутину. Её волосы рассыпались, закрыв лицо, и сквозь них Алан видел только её вздрагивающие плечи и слёзы, капающие на ламинат.

Он стоял над ней. Дышал тяжело. Кожа на костяшках пальцев натянулась до предела. В ушах шумела кровь. Член стоял — полностью, болезненно, упираясь в ширинку джинсов, и это было неправильно, это было отвратительно, но он ничего не мог с этим поделать. Ярость и возбуждение. Близнецы.

— Тварь, — выдохнул он.

Развернулся. Вышел. Ещё раз саданув по комнатной двери, не чувствуя боли. Поднялся по лестнице в свою комнату, оставляя Карен одну на полу гостиной — с болью в животе, со сломанным ногтем, со слезами на ламинате.

В своей комнате он включил музыку. На полную. Бас-гитара ударила по перепонкам, заглушая всё — и её всхлипы снизу, и его собственное дыхание, и тот тонкий, внутренний голос, который говорил: «Ты перешёл черту, ты перешёл черту, ты перешёл...»

Алан не хотел слушать.

Он сел на кровать. Расстегнул джинсы. Член выскочил наружу — красный, влажный на кончике, пульсирующий в такт сердцу. Он обхватил его рукой — грубо, без смазки, почти наказывая — и начал двигать. Быстро. Зло. Не для удовольствия — чтобы сбросить напряжение, чтобы эта ярость вытекла из него вместе со спермой.

Его пальцы пахли солью и металлом. Он не знал, откуда взялся металл — от сломанного ногтя Карен? От его собственной крови на костяшках? Или это запах той самой менструальной крови, который преследовал его уже три дня?

Он кончил через минуту. Без наслаждения. Сперма брызнула на живот, на футболку, на покрывало. Тело содрогнулось и обмякло. Он лёг на спину, тяжело дыша, слушая, как стихает последний аккорд в колонках.

А потом дверь открылась.

Карен стояла на пороге. Она не стучала. Она не спрашивала разрешения. Она просто вошла — бледная, с красными пятнами на щеках, с размазанной тушью, с прижатой к животу рукой. И в её глазах было что-то, чего Алан никогда раньше не видел. Не боль. Не страх. А спокойная, ледяная, абсолютная решимость.

— Алан, — сказала она, и голос её дрожал, но не от слабости — от переполнявшей её энергии. — Я хочу поговорить.

— Оставь меня, — он даже не повернул головы. Сперма остывала на животе, и ему было холодно.

— Ты, кажется, не понимаешь.

Она вошла в комнату. Закрыла за собой дверь.

— Да мне наплевать, ясно? — он сел, повернулся к ней, и его рот скривился в саркастической усмешке. — Ты плаксивая девка и не больше. А теперь пошла отсюда.

И тогда Карен заплакала.

Но это был не тот плач, который он слышал снизу — жалобный, просящий. Это были слёзы ярости. Крупные, горячие, они катились по её щекам, оставляя дорожки в тональном креме, и она захлёбывалась ими, но не отворачивалась, не убегала. Она смотрела прямо на него.

— Я хочу, чтобы ты знал, — её голос, прерываемый всхлипами, набирал силу, каждое слово было как шаг к краю пропасти, — как больны были те спазмы.

И Алан почувствовал это.

Первый спазм.

Он скрутил его пополам. Резкая, острая боль в нижней части живота — не та, которую он знал, не удар в драке, не растяжение мышцы, а что-то глубинное, висцеральное, словно кто-то взял его внутренности в кулак и сжал. Боль прокатилась волной, отдала в мочевой пузырь, в промежность, в поясницу, и Алан согнулся, хватая ртом воздух.

— Ты не знаешь, — продолжала Карен, и её глаза расширились, она увидела, как он скривился, увидела, как на его лице проступило то же самое выражение, которое было на её лице десять минут назад, и что-то в ней вспыхнуло. Искра. Предвкушение. — Ты не знаешь основных вещей. Того, что определяет девушку. Я хочу, чтобы ты имел такие боли каждый месяц.

Второй спазм. Сильнее. Алан вскрикнул — своим ломающимся, петушиным голосом, — и упал с кровати на колени. Перед Карен. Так же, как она упала перед ним в гостиной.

— Желаю, чтобы ты знал, — она шагнула ближе, глядя на него сверху вниз, и слова полились из неё, как расплавленный металл, как заклинание, которое она не учила, но знала всегда, — что значит волноваться о причёске каждое утро.

Алан почувствовал напряжение на коже головы. Каждый волосок, каждый фолликул — он вдруг осознал их все разом. И они начали расти. Медленно, неумолимо, скользя вниз по его шее, касаясь мочек ушей, щекоча позвонки. Он схватился за голову руками и почувствовал, как его короткие, сальные волосы струятся сквозь пальцы — мягкие, послушные, чужие.

— Что значит вставать за два часа до выхода, чтобы накрасить лицо. Чтобы быть привлекательной для парней.

Теперь лицо. Кожа на щеках натянулась, поры сузились, исчезли прыщи — каждый, до единого, — и кожа стала гладкой, как фарфор. Ресницы дрогнули и начали удлиняться, становясь гуще, темнее, отбрасывая тени на скулы. Губы припухли, налились кровью, и Алан — всё ещё Алан внутри — почувствовал, как меняется их форма: верхняя губа стала более очерченной, с ямочкой «лука Купидона», которую он столько раз видел у девчонок в школе и столько раз представлял обхватывающей его член.

— Что значит брить ноги для гладкости.

Его ноги. Он посмотрел вниз — джинсы, всё ещё расстёгнутые, всё ещё с пятном спермы на ширинке, — и увидел, как волосы на бёдрах, на голенях, на пальцах ног начинают исчезать. Не выпадать — а втягиваться обратно в фолликулы, оставляя после себя идеально гладкую, сияющую кожу. Фолликулы закрывались один за другим, и это было похоже на то, как закрываются миллионы крошечных глаз. Кожа его ног стала девственной — ни один волос никогда не рос на ней, ни один никогда не вырастет.

— Что значит носить сексуальное бельё, лишь бы выделиться от других.

И тогда его одежда начала исчезать.

Сначала джинсы. Они просто растворились — ткань истончилась, стала прозрачной, как дым, и рассеялась, оставив его голым. Боксёры последовали за ними. Алан стоял на коленях, совершенно обнажённый, и его член — его пятнадцатилетний член, который только что извергал сперму на покрывало, — всё ещё стоял, но как-то иначе. Меньше? Нет. Более... беззащитно. Кожа вокруг него, кожа лобка, тоже потеряла волосы — все до единого, — и теперь он был гладким, как у ребёнка.

А затем пришла ткань.

Она не появилась из ниоткуда — она соткалась из самого воздуха, из молекул, танцующих в солнечных лучах. Сначала — лёгкое покалывание на бёдрах, как от прикосновения чьих-то губ. Затем — розовая дымка, которая сгущалась, обретала форму, тяжесть. Шёлк. Настоящий шёлк, нежный и прохладный, скользнул по его коже, обтягивая таз, врезаясь в ложбинку между ягодицами, собираясь в складку на лобке — там, где ещё секунду назад были его волосы, его член, его яйца. Трусики. Розовые, шёлковые, с крошечным бантиком спереди, который теперь топорщился, оттягиваемый всё ещё стоящим членом.

Алан попытался их сорвать. Пальцы скользнули по ткани, нащупали край, но ткань держалась крепко, как вторая кожа, и каждое прикосновение к ней отдавалось электрическим разрядом где-то в глубине его живота, там, где всё ещё пульсировала боль.

— Остановись, Карен, — прохрипел он. Его голос. Что-то было не так с его голосом. — Ты доказала свою точку зрения.

Но она не остановилась.

Она смотрела на него, и в её глазах больше не было слёз. Только голод. Тот самый голод, который просыпается, когда жертва уже в капкане, а охотник ещё не решил, убить её сразу или поиграть.

— Я желаю, — продолжила она, и её голос теперь звучал спокойно, почти напевно, как голос матери, успокаивающей ребёнка, — чтобы ты любил носить сексуальное бельё.

И что-то в голове Алана перевернулось. Отвращение, которое он испытывал к этим розовым трусикам, к этому шёлку, к этому бантику, — оно вдруг лопнуло, как мыльный пузырь, и на его месте расцвело что-то тёплое, что-то уютное, что-то... правильное. Ткань больше не казалась чужой. Она казалась необходимой. Его пальцы, всё ещё державшие край трусиков, разжались и вместо этого погладили шёлк. Нежно. Ласкательно.

— Вот так, — Карен улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любых слёз. — Я желаю, чтобы твои ноги стали как у девушки.

Ноги Алана — его волосатые, мускулистые, с ободранными коленями ноги — начали меняться. Кости похрустывали, укорачиваясь. Мышцы истончались, становясь более длинными, более плавными. Бёдра расширились, налились мягкой плотью, и юбка — потому что теперь на нём была юбка, клетчатая, плиссированная, — обтянула их так плотно, что ткань натянулась на ягодицах. Голени стали тоньше, изящнее, икры — округлыми, женственными. Стопы уменьшились — тридцать седьмой размер, максимум, — и кроссовки, всё ещё бывшие на нём, сползли, заменяясь парой сандалий с тонкими ремешками, которые обвили его узкие, аккуратные лодыжки.

— Размеры, — сказала Карен, и в её голосе послышался деловитый, почти профессиональный интерес. — Тридцать шесть — двадцать четыре — двадцать шесть. Грудь, талия, бёдра.

Таз Алана раздался в стороны, подстраиваясь под новые пропорции. Рёбра сжало — талия сужалась, втягивалась внутрь, формируя тот самый изгиб, который он столько раз обводил взглядом в школьных коридорах. Там, где у него был живот — плоский, но невыразительный, — теперь появилась мягкая, податливая впадина, над которой нависали рёбра, а под которой начиналась новая, чужая анатомия.

— Голос, — Карен склонила голову набок. — Я хочу, чтобы ты была симпатичным певицей с голосом сопрано в школьном хоре. Обожающей петь.

Связки — вот что он почувствовал. Его гортань сжалась, хрящи перестроились, кадык кувыркнулся втянувшись внутрь, исчез, как будто его никогда не было. И когда Алан открыл рот, чтобы закричать, из него вырвалось не кукареканье ломающегося баритона, а чистая, высокая нота — сопрано, дрожащее, беспомощное, прекрасное.

— Нет, пожалуйста...

Его новый голос. Такой чужой, такой нежный, звучащий как колокольчик. Он заполнил комнату, он резонировал в его новой грудной клетке, в его новых рёбрах, в его новой талии.

— О, мы почти закончили, — Карен присела перед ним на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. Её глаза сияли. — Я хочу, чтобы ты возбуждался при виде мальчиков. При виде любого мальчика.

Алан не хотел. Отчаянно не хотел. Но образы уже вспыхивали в его голове — Джастин, его друг, с этими широкими плечами, с этой улыбкой, с этими руками, которые он клал на стол в столовой. Кайл — капитан футбольной команды, с его ленивой походкой, с его запахом пота после тренировки. И его член — его член, всё ещё стоящий под розовым шёлком, — дёрнулся сильнее, и на ткани проступило влажное пятнышко эякулята.

— О-о, — Карен заметила. — Мы должны избавиться от этого. Он нам больше не подходит.

Она протянула руку, но не прикоснулась. Просто указала пальцем — тонким, с обломанным ногтем, с засохшей кровью вокруг кутикулы.

— Я хочу, чтобы ты имела не просто боли каждый месяц. А настоящие менструации. Чтобы ты была девушкой. Во всех аспектах.

И вот тогда началось главное.

Мошонка Алана — его яички, которые он перебирал пальцами в душе, которые сжимались от холода и опускались от жары, — начала втягиваться. Кожа сморщилась, собралась в складки, стала тоньше, прозрачнее, розовее. Два яичка внутри неё уменьшались, поднимались вверх, в паховый канал, туда, где они когда-то сформировались в утробе матери, а теперь возвращались — но не для того, чтобы стать яичниками, а чтобы исчезнуть вовсе, раствориться, перестроиться в новую, ещё невидимую анатомию.

Кожа мошонки разделилась, сформировав две складки — большие половые губы, — которые обхватили его член с обеих сторон, как лепестки обхватывают пестик.

А потом — член.

Он начал втягиваться. Не уходить внутрь — а именно втягиваться, как телескопическая антенна. Ствол становился короче, тоньше, нежнее. Кожа на нём истончилась, стала слизистой, розовой, влажной. Головка — его головка, которую он натирал до красноты, представляя миссис Гарсиа, — съёжилась, уменьшилась до размера фасолины, до горошины, и спряталась под складками новой плоти, становясь клитором. Тем самым комочком нервов, который теперь будет отзываться на каждое прикосновение.

Уретра — канал, по которому его сперма, его моча выходили наружу, — укоротилась, переместилась, открылась новым отверстием между половыми губами. Влагалище — влагалище, которого у него никогда не было, — сформировалось глубоко внутри, мускулистое, жадное, влажное, соединяясь с шейкой матки — органом, который только что возник за его лобковой костью, тяжёлым и плотным, как созревший плод.

Алан чувствовал каждую деталь этого превращения. Чувствовал, как его тело перестраивается на клеточном уровне, как ДНК в каждой из миллиардов его клеток переписывается заново — XY на XX, мужчина на женщину, брат на сестру. Он чувствовал, как его влагалище впервые сжимается в спазме — не боли, но ожидания. Пустое. Ждущее.

Серёжки — крошечные золотые гвоздики — пронзили мочки его ушей с тихим, влажным щелчком.

Грудь. Он почувствовал её приближение за секунду до того, как она начала расти. Тепло в грудной клетке, зуд под сосками, ощущение тяжести. А затем — плоть. Мягкая, податливая, женская плоть начала собираться под его кожей, толкая соски вперёд, растягивая кожу, наполняя чашечки бюстгальтера — потому что теперь на нём был бюстгальтер, белый, хлопковый, с кружевной отделкой по краю, — и бретельки впивались в его плечи, а косточки давили на рёбра, а застёжка на спине врезалась в позвоночник тремя рядами крючков. Тридцать шесть. Полная, тяжёлая, женская грудь. Его грудь. Её грудь.

— Дело сделано, — выдохнула Карен, и голос её был полон благоговения перед собственным творением. — Теперь...

Она не договорила. Потому что Алан — тот, кто был Аланом, — стоял перед ней на коленях, в юбке группы поддержки, в бюстгальтере, с серёжками в ушах и слёзами на щеках, и из его горла вырывались тихие, жалобные всхлипы — сопрано, дрожащее, как натянутая струна.

— Что мне теперь делать? — прошептал он. Она.

Карен задумалась лишь на мгновение.

— Твоё имя, — сказала она. — Теперь твоё имя — Эмбер. И так было всегда. Ты родилась девочкой. И нет у тебя других желаний, кроме как быть кокетливой девицей, пока не выйдешь замуж. Только ты и я будем помнить, что здесь произошло. Ты будешь помнить, кем ты был, и смотреть на это с новой стороны. Ты будешь любить спорт, и ты теперь — член футбольной группы поддержки.

Одежда снова изменилась. Юбка стала короче, плиссировка — острее. Цвета — чёрный, жёлтый, тёмно-синий — цвета их школы, «Шершней». Теннисные туфли обхватили её ступни. Кофта группы поддержки обтянула её новую грудь, и V-образный вырез открывал ложбинку — ту самую, которую парни в школе будут сверлить глазами на каждой игре.

— Твой характер будет соответствовать твоему новому увлечению, — Карен подошла к двери, и её рука легла на ручку. — Все вещи Алана сменятся на вещи, подходящие Эмбер. Одежда. Картины. Всё, с чем ты вступишь в новую жизнь.

Она открыла дверь.

— Наслаждайся, — сказала она, обернувшись на пороге, и в её голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Только удовлетворение. — Наслаждайся жизнью сладкой девочки.

Дверь закрылась.

Эмбер осталась одна.

Она сидела на полу своей новой комнаты — розовые стены, плакаты поп-групп, зеркало во весь рост, в котором отражалась незнакомка. Стройные ноги, обтянутые юбкой. Тонкая талия, перехваченная резинкой. Высокая грудь, вздымающаяся и опадающая в такт дыханию. Светлые волосы — когда они стали светлыми? — рассыпавшиеся по плечам. И лицо. Лицо, которое она видела в мечтах, но никогда не думала, что оно станет её собственным.

Внизу хлопнула дверь. Карен вернулась в гостиную. И через минуту — через минуту — Эмбер услышала её голос, уже чирикающий в телефоне:

— Да, всё нормально. Просто брат... сестра... семейные дела. Да, так о чём мы?

Эмбер сидела и слушала. Её тело молчало. Спазмы прошли, но теперь она знала — они вернутся. Каждый месяц. И однажды она будет сидеть на этом самом полу, скрутившись от боли, и вспоминать, как она — он — ударил Карен в живот.

Телефон зазвонил.

Она вздрогнула. Её новая кожа была такой чувствительной, что даже звук вибрации отдался в сосках.

Телефон — розовый, с блестящим чехлом, — дрожал на тумбочке. На экране высветилось: «Джастин».

Эмбер знала, кто это. Знала как подруга. Знала, что он красив. Знала, что у него широкие плечи и улыбка, от которой теплело внизу живота.

И в то же время она помнила. Помнила, как он хлопал её — его — по спине в раздевалке. Как они играли в приставку. Как говорили о девчонках.

Теперь она сама была девчонкой.

Телефон продолжал звонить. Её рука — узкая, с аккуратными ноготками, покрытыми розовым лаком, — потянулась к трубке.

— Алло? — её голос. Сопрано. Нежный и дрожащий.

— Эмбер? — голос Джастина был низким, бархатным, и её влагалище сжалось, просто услышав его. — Я соскучился. Можно тебя увидеть?

Она открыла рот. Старый Алан внутри неё — тот, кто ещё был жив, кто кричал из каждой клетки, — хотел сказать «нет». Хотел сказать «оставь меня». Хотел рассказать всё.

Но Эмбер сказала:

— Да.

И когда она это сказала, когда это слово — короткое, влажное, полное обещания — сорвалось с её новых губ, она почувствовала, как её трусики намокают. Не от мочи, не от менструальной крови. От смазки. Её влагалище сжалось снова — ритмично, жадно, — и на шёлке расплылось тёмное пятнышко.

Она хотела его. Хотела так, как не хотела ничего и никогда — даже когда была Аланом и кончала в кулак под одеялом.

— Я буду через десять минут, — сказал Джастин, и в его голосе Эмбер услышала то же желание, которое пульсировало в ней самой. — Жди.

Гудки.

Эмбер положила телефон на колени. Её дыхание было частым, поверхностным. Грудь вздымалась, тёрлась о хлопок кофты, и соски — о Боже, она никогда не чувствовала ничего подобного, — соски были такими твёрдыми, что каждое движение причиняло почти боль, почти наслаждение.

Она встала. На новых, стройных ногах. Подошла к зеркалу.

Из зеркала на неё смотрела девушка. Красивая. Желанная. С припухшими от слёз губами, с лихорадочным румянцем на щеках, с глазами, в которых плескался ужас — и предвкушение.

Внизу хлопнула входная дверь.

Шаги на лестнице.

Эмбер стояла посреди комнаты — юбка группы поддержки колыхалась вокруг её бёдер, теннисные туфли скользили по ковру, — и ждала.

Глава вторая: Первый раз

Дверь открылась.

И на пороге стоял Джастин.

Она знала его лицо лучше, чем своё собственное — то, прежнее, угловатое, с прыщами на подбородке. Она знала каждую его черту, потому что Алан изучал их годами. В раздевалке после физкультуры — Джастин стягивал футболку через голову, и мышцы на его спине перекатывались под кожей, а Алан отворачивался слишком быстро, слишком резко, боясь, что кто-то заметит его взгляд. В столовой — Джастин смеялся, широко открывая рот, и крошки летели на стол, а Алан смеялся в ответ, но его смех всегда звучал на полтона выше, чем нужно. В автобусе — их плечи соприкасались, когда водитель тормозил, и Алан не отодвигался, хотя места было достаточно, и потом ненавидел себя за это весь вечер.

Алан помнил.

Но теперь — теперь Эмбер смотрела на Джастина сквозь другие глаза. Буквально. Её глазные яблоки изменили форму, изменили кривизну роговицы, и мир стал ярче, контрастнее, насыщеннее. Она видела каждую деталь его лица — не как друг, не как парень, стоящий рядом у писсуара, а как самка, оценивающая самца.

Щетина на подбородке. Раньше Алан замечал только, что Джастин начал бриться на год раньше него. Теперь Эмбер видела каждую микроскопическую тень, каждую точку фолликула под кожей и представляла — её новый мозг, её новые нейронные связи, перестроенные последним желанием Карен, сами подсовывали ей эту картинку, — как эта щетина будет тереться о внутреннюю сторону её бёдер.

Губы. У него были губы, которые Алан называл «девчачьими» в своих мыслях — полные, чётко очерченные, с влажной нижней губой. Алан однажды поймал себя на том, что смотрит на них, когда Джастин пил колу из банки. Теперь Эмбер смотрела открыто, без стеснения, потому что стеснение — та его часть, что была мужской, — ушло. Она хотела попробовать эти губы на вкус.

И запах.

Боже, запах.

Раньше Алан различал только «пахнет потом» или «пахнет дезодорантом». Теперь обоняние Эмбер — обострённое эстрогеном, перенастроенное эволюцией на поиск генетически совместимого партнёра — разложило Джастина на молекулы. Верхний слой: дезодорант, дешёвый, из баллончика, «мужской спорт», купленный в аптеке. Средний: его собственный запах, мускусный, с нотками соли и чего-то неуловимо сладкого — феромоны, поняла Эмбер с той частью мозга, которая ещё вчера была Аланом и знала это слово из биологии. И нижний слой, глубинный: запах его возбуждения, который он сам, возможно, ещё не осознавал, но который её новое влагалище распознало мгновенно и ответило — сжалось, выделило смазку, приготовилось.

— Привет, — сказал Джастин.

Одно слово. Всего одно слово. Но Эмбер услышала в нём всё — и удивление (она выглядела иначе, чем в школе? чем утром?), и удовольствие (она была красива, она была чертовски красива, и он это видел), и голод (тот самый голод, который она чувствовала в себе, отразился в его голосе, как в зеркале).

— Привет, — ответила она.

Её голос. Сопрано. Нежный, дрожащий, высокий. Он заполнил пространство между ними, и она увидела, как Джастин отреагировал — его зрачки расширились, ноздри дрогнули, плечи чуть опустились, расслабились. Он неосознанно воспринимал её голос не как угрозу, а как приглашение. Самка говорила с ним. Самка была готова.

Алан внутри неё кричал.

Он кричал так громко, что Эмбер на мгновение зажмурилась. Это Джастин! Мой друг! Я не могу! Это неправильно! Но его голос был далёким, как радиостанция, которую почти заглушили помехи. Новые нейронные связи, новые гормоны — эстроген, текущий по венам, как тёплый сироп, — заглушали его. И кроме того — и это было самое страшное, самое стыдное, самое возбуждающее, — кроме того, Эмбер хотела. Её тело хотело. Её влагалище хотело. Её соски, всё ещё твёрдые, тёрлись о хлопок кофты с каждым вдохом, и каждый вдох был напоминанием: ты самка, ты самка, ты самка.

— Ты... — Джастин замолчал, шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. Его глаза скользили по ней. Медленно. Сверху вниз. — Ты выглядишь иначе.

Эмбер знала, что он имеет в виду. Не одежду. Не причёску. Что-то глубинное, что-то животное — он чувствовал, что перед ним Эмбер, всегда была Эмбер, но в то же время что-то изменилось. Возможно, её запах. Возможно, то, как она стояла — иначе, чем в школе, более открыто, более уязвимо. Возможно, отсутствие лифчика под кофтой группы поддержки — она только сейчас поняла, что на ней нет лифчика, что кофта сама по себе, с её V-образным вырезом, с её тонкой тканью, обтягивает грудь, и соски видны, они проступают сквозь ткань, как две твёрдые ягоды.

— Я... — она не знала, что сказать. Алан знал бы — он бы пошутил, отвлёк внимание, перевёл тему на футбол или домашку. Но Эмбер не умела шутить как Алан. Её голос дрожал. Её губы приоткрылись. — Я просто ждала тебя.

Это было правдой. И это было приглашением.

Джастин сделал ещё шаг. Теперь между ними было расстояние вытянутой руки. Она чувствовала тепло его тела — оно исходило от него волнами, как от нагретого на солнце камня. Её новая кожа, лишённая волос, гладкая как шёлк, была чувствительна к малейшим перепадам температуры. Тепло Джастина коснулось её щёк, шеи, ложбинки на груди — и соски сжались ещё сильнее, до боли.

— Ты какая-то другая сегодня, — сказал он, и его голос стал ниже, хриплее, интимнее. Он протянул руку и коснулся её волос. Прядь скользнула между его пальцев — светлая, мягкая, пахнущая кокосовым шампунем, который Эмбер не покупала, но который стоял в её ванной, всегда стоял. — Красивая.

Алан внутри неё дёрнулся. Он никогда не говорил мне «красивый». Он никогда не смотрел на меня так. Он никогда...

Эмбер молчала. Её горло перехватило. Пальцы Джастина всё ещё были в её волосах, и она чувствовала каждое прикосновение как электрический разряд, спускающийся по позвоночнику вниз, в живот, в таз, в ту новую, влажную щель между ног. Она приоткрыла рот и издала тихий, беспомощный звук — полувздох, полувсхлип. Да.

Джастин услышал. Его глаза потемнели. Он убрал руку из её волос и положил на её талию — туда, где кончалась кофта и начиналась юбка. Его большой палец лёг на голую кожу, и Эмбер почувствовала, как её мышцы сокращаются под его прикосновением, как её тело само подаётся вперёд, ближе к нему.

— Можно? — спросил он.

Это был ритуал. Она знала — он всегда спрашивал. Алан слышал его рассказы в раздевалке, его самодовольное: «Я всегда спрашиваю, чувак, так они сами хотят, они сами говорят „да“, и это уже их решение». Тогда Алан смеялся. Тогда Алан хлопал его по плечу и говорил «красавчик». Тогда Алан шёл домой и дрочил в душе, представляя, как Джастин спрашивает у какой-нибудь девчонки «можно?» — и как эта девчонка отвечает.

Теперь девчонкой была она.

— Да, — сказала Эмбер.

И это «да» — влажное, короткое, полное голода — было самым честным словом, которое она когда-либо произносила. Даже когда была Аланом. Даже когда говорила «я в порядке» или «нет, я не злюсь» или «я не смотрю на него». Всё это было ложью. А это «да» было правдой, вырвавшейся из самой глубины её нового тела, из той самой матки, которая теперь сжималась в предвкушении.

Джастин наклонился.

Его губы коснулись её губ — сначала легко, пробующе. Эмбер почувствовала их вкус: соль, кола, что-то ещё, что-то его собственное. Её глаза закрылись. Алан внутри неё — Алан, который целовал только одну девочку в седьмом классе на вечеринке, неуклюже, с закрытым ртом, — тоже закрыл глаза. Но по-другому. Он закрыл глаза, потому что не мог смотреть. Потому что Джастин целовал его — её — и это было всё, о чём он мечтал, и всё, чего он боялся.

Эмбер ответила на поцелуй. Её губы раскрылись, её язык скользнул вперёд, встречая его язык, и она почувствовала, как Джастин вздохнул в её рот — удивлённо, довольно. Его руки сжали её талию сильнее. Его пальцы скользнули под край кофты, коснулись её голой спины, и она вздрогнула, потому что его прикосновение было горячим, почти обжигающим, и её кожа — её новая, гладкая, никогда не знавшая мужских рук кожа — запела под его пальцами.

Они целовались долго. Минуту. Две. Вечность. Эмбер потеряла счёт времени. Её тело двигалось само — она прижалась к нему ближе, её грудь упёрлась в его грудную клетку, и она почувствовала его сердцебиение через ткань его футболки. Оно было быстрым, как и её собственное. Джастин хотел её. Он действительно хотел её. И это знание — самки внутри неё, древнее, животное, ликующее — было слаще, чем поцелуй.

Алан плакал.

Не снаружи — снаружи Эмбер, закрыв глаза, тихо постанывала в рот Джастину, пока его руки опускались ниже, на её ягодицы, обтянутые юбкой. Но внутри — внутри Алан плакал. Он помнил, как смотрел на Джастина в раздевалке. Он помнил, как отводил глаза. Он помнил ночи, когда лежал без сна и думал: «Я не гей, я не гей, я просто восхищаюсь им, это не то». И вот теперь — теперь, когда у него наконец было тело, которое могло желать Джастина открыто, когда Джастин наконец прикасался к нему — к ней — так, как он тайно мечтал, — это было не его тело. Это было тело его сестры. Вернее, тело, которое его сестра создала для него в наказание.

И всё же. И всё же, когда Джастин оторвался от её губ и начал целовать её шею — медленно, влажно, спускаясь к ключице, к ложбинке между грудей, — Эмбер выгнула спину и застонала в голос. Её новое сопрано, такое чистое, такое нежное, издало звук, которого Алан никогда не слышал из своего горла. Звук чистейшего, незамутнённого наслаждения.

— Ты такая... — прошептал Джастин, и его дыхание было горячим на её коже, — ...сладкая.

Его пальцы нащупали молнию на её юбке.

— Можно?

Снова этот вопрос. Снова этот ритуал. И Эмбер — Эмбер, которая час назад была Аланом и ударила сестру в живот, Эмбер, которая ещё помнила вкус собственной спермы на губах и запах менструальной крови в ведре, Эмбер, которая была создана из ярости и шёлка, — ответила:

— Да. Пожалуйста. Да.

Молния поползла вниз.

Юбка упала на пол, и она осталась в одних трусиках. Розовых. Шёлковых. С мокрым пятном, которое теперь было больше — гораздо больше, — чем минуту назад. Джастин посмотрел. Его глаза задержались на этом пятне. Его ноздри дрогнули — он чувствовал её запах, её смазку, её готовность.

— Ты течёшь, — сказал он. Не с отвращением. С восхищением. Как гурман, увидевший идеально приготовленное блюдо. — Ты очень хочешь, да?

Эмбер не ответила словами. Она просто кивнула, прикусив нижнюю губу — жест, которого она никогда не делала раньше, жест, который принадлежал только Эмбер, только этому новому телу. Алан никогда не прикусывал губу. Алан никогда не стоял перед Джастином в мокрых трусиках. Алан никогда...

— Ложись, — сказал Джастин, и это было не приглашение.

Она легла.

Кровать. Та самая кровать, на которой Алан лежал час назад, сжимая кулаки от ярости. Та самая, на которую он пролил свою сперму, думая о миссис Гарсиа, о ком угодно, только не о... Но нет. Он думал. Он всегда думал. Просто не позволял себе знать об этом.

Покрывало было чистым — магия Карен сменила его, убрала пятна, сделала его розовым, с оборками. Эмбер легла на спину, и её волосы разметались по подушке. Её грудь вздымалась под кофтой. Её бёдра — гладкие, без единого волоска, женственные — были сжаты, и между ними, в тени, пряталось то самое мокрое пятно.

Джастин стоял над ней. Он смотрел. Долго. Так, как Алан когда-то смотрел на него — тайно, украдкой, ненавидя себя. Но Джастин смотрел открыто. Джастину не нужно было ненавидеть себя. Он смотрел на Эмбер, и его желание было простым, прямым, мужским. Она была красива. Она была готова. Она была его.

Он стянул футболку.

И Эмбер — Эмбер, которая помнила каждую тренировку, каждое движение его мышц, каждый взгляд, который Алан украдкой бросал на его торс, — наконец увидела его без ткани. Без преград. Без необходимости отворачиваться.

Широкие плечи. Грудные мышцы — не перекачанные, но чётко очерченные, с тёмными сосками, которые сейчас сжались от возбуждения. Пресс — шесть кубиков, стекающих вниз, к ремню джинсов. И дорожка волос — тёмная, вьющаяся, начинающаяся от пупка и уходящая вниз, за пряжку.

Алан внутри неё замер.

Я мечтал об этом. Я мечтал увидеть его таким. Но не так. Не когда я... не когда я — это...

Эмбер протянула руку. Её пальцы коснулись его живота, провели по кубикам пресса, по дорожке волос, и Джастин вздохнул — резко, коротко, как от удара током.

— Твои пальцы... — прошептал он. — Они такие мягкие.

Она не ответила. Она просто продолжала. Её рука — рука с розовым маникюром, с узкой ладонью, с нежной кожей, — спустилась ниже, к пряжке ремня. Она никогда не расстёгивала мужской ремень. Алан расстёгивал свой собственный тысячи раз. Но это было другое. Это был ремень Джастина. И её пальцы дрожали.

— Помоги мне, — попросила она, и её голос был таким тонким, таким беспомощным, что Джастин улыбнулся.

— Ты как будто в первый раз, — сказал он.

Она была.

Но он не знал.

Он расстегнул ремень сам. Медленно, не сводя с неё глаз. Кожа ремня скользнула через пряжку с тихим шипением. Затем — пуговица джинсов. Затем — молния. Каждый звук был громким, как выстрел, в тишине комнаты. Эмбер слышала всё: шипение ткани, стук металла, дыхание Джастина — частое, тяжёлое. И своё собственное дыхание — ещё более частое, ещё более тяжёлое.

Джинсы упали.

И она увидела его член.

Он был... другим. Не таким, как член Алана. Больше. Толще. Головка — широкая, красная, блестящая от смазки — вырывалась из крайней плоти, как зверь из клетки. Вены — синие, пульсирующие — обвивали ствол. Яйца — тяжёлые, полные — висели в мошонке, покрытой тёмными, вьющимися волосами.

Алан смотрел. Не мог не смотреть. Он видел член Джастина в раздевалке — мельком, боковым зрением, делая вид, что ищет что-то в шкафчике. Но тогда он был мягким. Теперь он стоял. И он стоял для Эмбер. Для неё.

Эмбер сглотнула. Её влагалище сжалось так сильно, что она почувствовала пульсацию в клиторе — том самом, который час назад был головкой её собственного члена. Её бёдра раздвинулись сами собой — инстинктивно, бездумно, как раскрывается цветок перед пчелой.

— Я хочу... — начала она, но не закончила. Потому что не знала, как назвать то, что она хочет. Алан знал слова — «отсоси», «возьми в рот», «сделай минет», — но Эмбер не могла их произнести. Эти слова были мужскими. Эти слова принадлежали тому, кем она больше не была.

— Что? — Джастин наклонился, опираясь руками по обе стороны от её плеч. Его член теперь был совсем близко — она чувствовала его жар у своего бедра. — Что ты хочешь, Эмбер?

И тогда она нашла слова. Другие слова. Её слова.

— Я хочу тебя. Внутри.

Это было всё. Этого было достаточно.

Джастин улыбнулся — той самой улыбкой, которую Алан видел в столовой, в автобусе, в раздевалке. Но теперь она была направлена на неё. Только на неё. И в этой улыбке было всё — желание, нежность, власть.

— Трусики, — сказал он. — Сними.

Она сняла. Медленно, стыдливо, отводя глаза. Шёлк скользнул по её бёдрам, по гладким голеням, по узким лодыжкам. На ткани осталось мокрое пятно — вытянутое, тёмное, пахнущее ею. Она отбросила трусики в сторону, и они упали на пол рядом с юбкой.

Теперь она была полностью обнажена. Только кофта группы поддержки всё ещё была на ней — задранная, обнажающая грудь. И Джастин смотрел. На её киску — новую, гладкую, без единого волоска, с припухшими половыми губами, между которыми блестела влага. На её клитор, выглядывающий из-под капюшона. На её отверстие — узкое, девственное, сжимающееся и разжимающееся в такт сердцебиению.

— Красивая, — повторил он. — Вся.

И тогда он вошёл.

Сначала — только головка. Она была горячей, твёрдой, и она растягивала её так, как ничто и никогда не растягивало. Эмбер вскрикнула — сопрано взлетело до потолка, — и её пальцы вцепились в простыни. Это не было больно. Но это было... много. Слишком много. Её влагалище, сформированное всего час назад, никогда не знавшее проникновения, сжималось вокруг головки Джастина, как кулак, и каждое сокращение посылало волны наслаждения — или боли? она уже не различала — вверх по позвоночнику.

— Тише, — прошептал Джастин. — Расслабься. Я медленно.

И он действительно двигался медленно. Он знал, что делал. Он делал это раньше. Для него это была привычная игра — очередная девчонка, очередная кровать, очередное «да» в ответ на его ритуальный вопрос. Но для Эмбер — для Эмбер это было всё.

Алан внутри неё рыдал. Он во мне. Он внутри меня. Я чувствую его. Я чувствую каждую вену на его члене. Я... Боже, я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Джастин продвинулся глубже. Теперь половина его члена была внутри, и Эмбер чувствовала, как растягиваются её стенки, как они подстраиваются под его форму, как её тело принимает его в себя. Её бёдра раздвинулись шире — полностью, до предела, — и её лодыжки сомкнулись на его пояснице.

— Вот так, — выдохнул Джастин, и его голос дрогнул. — Хорошая девочка.

Хорошая девочка.

Эти слова ударили в неё, как молния. Хорошая девочка. Она была хорошей девочкой. Она была девочкой. И она была хорошей. Её клитор запульсировал, и она почувствовала приближение чего-то огромного, невыносимого, неизбежного.

Джастин вошёл до конца.

Его лобок прижался к её клитору. Его яйца коснулись её ягодиц. Его член полностью заполнил её — до шейки матки, до того самого органа, которого у неё не было час назад, который возник из ниоткуда по желанию Карен и теперь трепетал, всасывая каждую каплю его смазки.

— Двигайся, — прошептала Эмбер. — Пожалуйста. Двигайся.

И он начал двигаться.

Медленно. Размеренно. Входя и выходя. Его член скользил в ней, и каждый толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком — звуком, который был неприличным, животным, прекрасным. Кровать скрипела под ними. Её стоны — сопрано, высокие, дрожащие — смешивались с его хриплым дыханием.

Алан помнил каждую секунду. Каждую деталь. Как Джастин смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то, чего Алан никогда в них не видел — страсть, сфокусированная, чистая, направленная на него, только на него. Как пот стекал по виску Джастина и капал на её грудь. Как его пальцы сжимали её бёдра, оставляя красные следы на гладкой коже. Как её груди покачивались в такт его толчкам. Как её клитор — её новый клитор, её бывший член — пульсировал с каждым движением, приближая её к чему-то, чего Алан никогда не испытывал.

Оргазм.

Она почувствовала его приближение. Не так, как чувствовал Алан — то нарастающее давление в паху, то сокращение яичек, тот неизбежный, короткий спазм. Нет. Это было иначе. Это начиналось глубоко внутри — в матке, в животе, в позвоночнике — и расходилось волнами, кругами на воде. Её пальцы на ногах поджались. Её спина выгнулась. Её рот открылся в беззвучном крике.

— Давай, — прохрипел Джастин, чувствуя, как её влагалище сжимается вокруг него всё сильнее. — Кончай для меня. Кончай.

И она кончила.

Это было похоже на взрыв. На землетрясение. На цунами. Всё её тело содрогнулось. Матка сократилась — раз, другой, третий, — высасывая из Джастина его собственную близость. Клитор пульсировал, посылая разряды во все нервные окончания разом. Её пальцы вцепились в его спину, оставляя царапины. Её сопрано сорвалось на крик — не высокий, не мелодичный, а животный, гортанный, первобытный.

Она кончала долго. Дольше, чем когда-либо кончал Алан. Дольше, чем она считала возможным. Волны накатывали и отступали, и накатывали снова, и каждая была слабее предыдущей, но последняя — последняя была похожа на смерть, на маленькую смерть, на растворение в чём-то большем, чем она сама.

Джастин кончил следом.

Она почувствовала это — струя горячей, густой спермы ударила в её шейку матки, заполнила её влагалище, вытекла наружу по стволу его члена. Он застонал — низко, хрипло, уткнувшись лицом в её шею, — и его тело содрогалось в такт её собственным сокращениям.

Они лежали так долго. Его член всё ещё был внутри неё, мягчея, но не выходя. Её ноги всё ещё обвивали его поясницу. Их дыхание смешивалось — частое, рваное, постепенно успокаивающееся.

Эмбер открыла глаза.

Потолок. Розовый потолок её новой комнаты. Плакаты поп-групп. Зеркало во весь рост, в котором она могла видеть их отражение — два тела, переплетённых, влажных, сияющих от пота.

— Это было... — начал Джастин, но не закончил.

— Да, — сказала она. — Это было.

И в этом «да» было всё.

Алан внутри неё молчал. Он больше не кричал. Он больше не плакал. Он просто смотрел — из-под век Эмбер, из глубины её новой души — на лицо своего лучшего друга, который держал её в объятиях. На его улыбку — теперь нежную, посткоитальную, интимную. На капельку пота, стекающую по его виску. На его губы, которые прошептали:

— Я хотел этого с того дня, как увидел тебя в форме группы поддержки.

С того дня. Всегда. Для Джастина она всегда была Эмбер. Для Джастина не было никакого Алана. Только она — сладкая девочка, кокетливая девица, член футбольной группы поддержки, которая пела сопрано в школьном хоре и носила розовые шёлковые трусики.

И Эмбер — впервые за последний час — улыбнулась. Не саркастической улыбкой Алана. Не злорадной улыбкой Карен. А своей собственной улыбкой. Улыбкой девочки, которая только что стала женщиной.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже этого хотела.

И это была правда.

Джастин поцеловал её в лоб. В кончик носа. В губы — мягко, без похоти, почти по-женски нежно.

— Мне надо идти, — сказал он. — Тренировка через час. Но... мы можем повторить. Если хочешь.

— Хочу, — ответила она.

Он встал. Натянул джинсы. Футболку. У двери обернулся.

— Ты классная, Эмбер. Правда.

И вышел.

Эмбер осталась одна. Она лежала на кровати, чувствуя, как его сперма вытекает из неё на простыню — тёплая, густая, пахнущая морем. Её тело всё ещё пульсировало остатками оргазма. Её клитор всё ещё был чувствительным — каждое движение бёдер отдавалось в нём лёгкой, сладкой болью.

Она поднесла руку к животу. Туда, где час назад расцвёл первый спазм. Теперь там было тепло. И тихо.

— Я — Эмбер, — прошептала она вслух. — Я всегда была Эмбер.

И Алан внутри неё — то, что от него осталось, — не возражал.

Глава третья: Правила новой стаи

Телефон зазвонил снова.

Эмбер всё ещё лежала на кровати, раскинув руки, чувствуя, как сперма Джастина медленно вытекает из неё на простыню — тёплая, густеющая на воздухе, собирающаяся в складках ткани. Её тело было чужим и одновременно единственно правильным. Каждая клетка пела — низкой, утробной, сытой нотой. Она провела пальцами по животу, по ложбинке между грудей, по шее, где всё ещё горел след от губ Джастина — и каждый дюйм её новой кожи отзывался эхом недавнего наслаждения.

Алан внутри неё молчал, оглушённый. Он только что пережил то, о чём не позволял себе даже думать — член Джастина внутри, его вес сверху, его шёпот «хорошая девочка», — и теперь лежал, свернувшись, в дальнем углу их общего сознания, не в силах ни протестовать, ни соглашаться. Только свидетельствовать. Только помнить.

Звонок.

Мелодия — поп-песня, которую Эмбер знала наизусть, хотя никогда сознательно не учила слова, — вырвала её из посткоитальной дрёмы. Она потянулась к тумбочке, и её грудь — всё ещё чувствительная, с припухшими сосками — коснулась скомканного покрывала. Разряд. Маленький, острый, напоминающий.

Экран: «Кортни». Фотография — блондинка с высоким хвостом, в форме группы поддержки, показывает язык в камеру. Капитан.

— Алло? — голос Эмбер всё ещё был хриплым, низким для сопрано, пропитанным сексом.

— Эмбер, ты где?! — голос Кортни ударил по перепонкам. Быстрый, громкий, командирский. — Срочный сбор через сорок минут! Тренер сказала — все, кто не придёт, вылетают из состава на субботний матч. Ты слышишь меня?

— Слышу, — Эмбер села на кровати. Сперма потекла быстрее, и она инстинктивно сжала бёдра — мышцы тазового дна сократились, новый рефлекс, которого у Алана никогда не было. — Я буду.

— Да, будешь, — отрезала Кортни. — И не опаздывай. У нас новый номер, будем ставить пирамиду. Ты во втором ярусе, так что без тебя никак. Всё, давай, я ещё Келли и других обзвонить должна.

Гудки.

Эмбер опустила телефон. Сорок минут. Времени едва хватало — душ, форма, дорога. Но её тело всё ещё было липким, влажным, пахнущим сексом и Джастином. И где-то глубоко внутри Алан почувствовал укол паники: группа поддержки? я? на поле? в юбке? перед всей школой?

Но паника Алана была далёкой, как крик под водой. Эмбер уже вставала с кровати. Её ноги — стройные, гладкие, женственные — несли её в ванную. Простыня осталась позади, и на ней темнело влажное пятно — карта её первого раза.

Ванная.

Она включила свет и замерла перед зеркалом. Большим, во весь рост — такого у Алана никогда не было. У Алана было мутное зеркальце над раковиной, в котором он видел себя по частям: прыщавый подбородок, кадык, жидкие усы. Теперь из зеркала на неё смотрела девушка.

Светлые волосы — растрёпанные, сбившиеся в колтуны на затылке от трения о подушку. Губы — припухшие, красные, искусанные. На шее — розовое пятно, которое Джастин оставил, сам того не заметив. Грудь — тяжёлая, с бледными растяжками по бокам, с сосками, всё ещё твёрдыми. Живот — плоский, но мягкий, без единого намёка на мышцы, которые Алан пытался накачать. Бёдра — широкие, округлые, с красными следами от пальцев Джастина. И там, между ног, — киска. Её киска. Гладкая, с припухшими половыми губами, между которыми всё ещё блестела смесь её смазки и его спермы.

Эмбер поднесла руку. Коснулась. Раздвинула половые губы пальцами — розовыми, с аккуратными ноготками — и увидела своё отверстие. Узкое, но уже не девственное — теперь оно было чуть приоткрыто, расслаблено после вторжения. Клитор выглядывал из-под капюшона, всё ещё набухший, всё ещё чувствительный. Она коснулась его кончиком пальца — и вздрогнула. Слишком много. Слишком скоро.

Алан внутри неё смотрел её глазами. Изучал её тело так, как никогда бы не осмелился изучать тело другой девушки. Это я. Это моё. Это моя киска. Моя матка. Моя грудь. Я — женщина. Эта мысль больше не причиняла боли. Она просто была. Как погода. Как гравитация. Как факт.

Душ.

Она включила воду — горячую, почти обжигающую. Пар заполнил ванную, и зеркало запотело, скрыв её отражение. Она вошла в кабину, и первая струя ударила в плечи, стекла по груди, по животу, по бёдрам. Эмбер закрыла глаза и позволила воде смыть с неё всё — пот, смазку, сперму, слёзы (когда она успела заплакать?), остатки ярости Алана.

Гель для душа. Кокосовый. Она налила его на ладонь — щедро, не экономя, как никогда не экономил Алан, потому что Алан пользовался мылом, обычным кусковым мылом, которое оставляло на коже сухость и запах щёлочи. Она намылила плечи, грудь — особое внимание соскам, обводя их круговыми движениями, чувствуя, как они твердеют под пальцами, — живот, спину. Когда она дошла до бёдер, до киски, её движения стали медленнее, осторожнее. Она всё ещё была чувствительной. Гель скользнул между половыми губами, смывая остатки Джастина. Она ввела палец внутрь — совсем чуть-чуть, на одну фалангу, — чтобы очистить себя изнутри. Её влагалище сжалось вокруг пальца.

Я мою свою киску, — подумал Алан внутри неё. Я мою свою собственную киску. И в этой мысли не было ни ужаса, ни отвращения. Только странное, отстранённое любопытство. Как будто он смотрел документальный фильм о своём новом теле.

Затем — волосы. Шампунь. Кондиционер. Она массировала кожу головы, и длинные пряди скользили между пальцами. Алан никогда не тратил на волосы больше тридцати секунд. Эмбер стояла под струями воды, расчёсывая волосы пальцами, и это было медитативно, почти гипнотически.

Горячая вода закончилась. Она выключила душ и вышла — мокрая, розовая, парящаяся. Полотенце было пушистым, розовым, и она завернулась в него, чувствуя, как ткань впитывает влагу с её новой кожи.

Косметика.

На туалетном столике — Алан помнил, что у него там лежали грязные носки и старые журналы, — теперь стояла батарея баночек, тюбиков, кисточек. Эмбер знала назначение каждой. Знала, не удивляясь. Тональный крем — лёгкими похлопывающими движениями на щёки и лоб. Консилер — под глаза, скрыть синеву (она не спала? она не помнила). Тушь — аккуратно, от корней к кончикам, чтобы ресницы стали длинными и пушистыми, как крылья бабочки. Блеск для губ — вишнёвый, липкий, сладкий на вкус.

Алан смотрел на этот ритуал с изумлением. Он никогда не задумывался, сколько усилий требуется, чтобы выглядеть «естественно». Теперь он — она — был внутри этого процесса. И она находила в нём странное, медитативное удовольствие. Каждое движение кисточки, каждое прикосновение спонжа к коже было как заклинание: я красивая, я желанная, я Эмбер.

Форма.

Она висела в шкафу — та самая, которую ей наколдовала Карен. Чёрно-жёлто-синяя. Юбка — короткая, плиссированная, с белой окантовкой. Топ — с V-образным вырезом, открывающим ложбинку, с надписью «HORNETS» через грудь. Эмбер надела трусики — новые, розовые, шёлковые (всегда розовые, всегда шёлк), — застегнула бюстгальтер (косточки впились в рёбра, бретельки натянулись на плечах). Затем юбка — она скользнула по бёдрам и замерла на талии, такая короткая, что при ходьбе открывала нижний край ягодиц. Затем топ — обтянул грудь, подчеркнул талию, и она поправила вырез, чтобы ложбинка была видна ровно настолько, насколько позволяли школьные правила.

Гольфы — белые, до колена. Кроссовки — теннисные, лёгкие. Резинка для волос — широкая, тугая, собирающая волосы в хвост, который болтался при каждом движении.

Эмбер посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела чирлидерша. Симпатичная, кокетливая, готовая кричать речёвки и взлетать в воздух. Алан внутри неё попытался представить себя в этом — он, Алан, стоящий на поле, в юбке, перед тысячей зрителей, — и не смог. Но Эмбер могла. Для Эмбер это было естественно.

— Я готова, — сказала она своему отражению, и её сопрано прозвучало твёрже, чем час назад.

Школа.

Спорткомплекс пах потом, лаком для волос и резиной от матов. Этот запах ударил в ноздри Эмбер, как только она открыла дверь, и он был знакомым — Алан бывал здесь на футбольных тренировках, сидел на трибунах, делая вид, что болеет за команду, а на самом деле смотрел на Джастина. Но теперь этот запах означал другое. Он означал — её стая. Её команда.

Раздевалка была уже полна.

Девочки. Двадцать чирлидерш — от первокурсниц до выпускниц — переодевались, смеялись, кричали, брызгались лаком для волос, завязывали шнурки, поправляли юбки. Воздух был плотным, влажным, насыщенным тестостероном и эстрогеном в равной мере — потому что за стеной была мужская раздевалка, и оттуда доносились басовитые крики футболистов.

Алан бывал в мужской раздевалке сотни раз. Знал каждую трещину на плитке, каждую надпись на шкафчиках, каждый запах. Но женская раздевалка была для него запретной территорией — он мог только представлять её в своих фантазиях: голые девушки, пар, шёпот, секреты.

Теперь он был внутри. Она была внутри.

— Эмбер! — Кортни, капитан, стояла в центре комнаты, уже в форме, и её высокий хвост метался из стороны в сторону, как маятник. — Опаздываешь!

— Прости, — Эмбер прошла к своему шкафчику — она знала, какой из них её, хотя никогда раньше его не открывала. Фотография Джастина на внутренней стороне дверцы. Сердце, нарисованное маркером вокруг его лица. — Я... задержалась.

Кортни прищурилась. Подошла ближе. Её глаза — голубые, острые, всё замечающие — скользнули по шее Эмбер, по засосу, который тональный крем не смог скрыть полностью.

— Задержалась, да? — она усмехнулась, и её голос стал тише, интимнее. — С Джастином?

Эмбер почувствовала, как её щёки заливает румянец. Не тот, который она нанесла кисточкой пять минут назад, а настоящий, горячий, поднимающийся от шеи к вискам. Алан внутри неё сжался — они знают? они видят?

— Откуда ты...

— О, пожалуйста, — Кортни фыркнула. — Он твой парень, ты его девушка, вы трахаетесь. Это не секрет. У тебя засос, кстати.

Она протянула руку и коснулась шеи Эмбер — прямо там, где кожа была чувствительной. Эмбер вздрогнула.

— Надо замазать, — деловито сказала Кортни. — У тренера глаз-алмаз. Келли, дай консилер!

Девушка с соседней скамейки — Келли, рыжая, с веснушками и третьим размером груди, которая едва помещалась в топе, — бросила Кортни тюбик. Та поймала его на лету и начала замазывать шею Эмбер быстрыми, точными движениями.

— Джастин — горячий, — сказала Келли, завязывая шнурки. — Тебе повезло.

— Он не просто горячий, — отозвалась третья девушка, Меган, сидевшая на скамейке и разглядывавшая свой телефон. — У него член большой. Мне Бритни рассказывала. Она с ним в прошлом семестре... ну, ты знаешь.

В раздевалке раздался взрыв смеха.

Алан внутри Эмбер замер. Бритни? Он был с Бритни? Джастин и Бритни? Он помнил Бритни — высокая брюнетка из параллельного класса, которая всегда носила обтягивающие джинсы и жевала жвачку с пузырями. Алан никогда не обращал на неё внимания. Но теперь — теперь каждое слово резало. Потому что Джастин был его. Её. Их.

— Бритни — сука, — спокойно сказала Эмбер, и это были её собственные слова. Не Алана. Не Карен. Эмбер. — И она врёт.

— О-о-о, — Меган оторвалась от телефона и подняла бровь. — Защищаешь своего мужчину?

— Просто говорю правду.

Девушки переглянулись. Атмосфера в раздевалке была сложной — смесь солидарности и конкуренции, поддержки и сплетен. Алан никогда не понимал этого. Мужская раздевалка была проще: иерархия, шутки, подколы, никаких полутонов. Здесь всё было иначе. Каждое слово имело подтекст. Каждый взгляд — значение.

— Ладно, девчонки, хорош, — Кортни хлопнула в ладоши. — У нас через десять минут разминка. Эмбер, ты во втором ярусе. Меган — база. Келли и Сара — фланги. Сегодня ставим новую пирамиду, тренер сказала, что если получится чисто, поставим её на субботний матч. Все готовы?

Хор голосов.

Эмбер поправила юбку. Где-то внутри Алан думал о том, как он — она — будет стоять на плечах другой девушки. О том, как юбка задерётся, обнажая розовые шёлковые трусики. О том, как сотни глаз будут смотреть на неё снизу вверх. И впервые в своей жизни — в обеих своих жизнях — он не испытывал страха. Только предвкушение.

---

Тренировка.

Спортзал был огромным, гулким, освещённым безжалостными лампами дневного света. Пол блестел от лака. На стенах — школьные флаги, вымпелы, фотографии прошлых побед. Эмбер выбежала вместе со всеми, и её кроссовки скрипнули по лакированному дереву с тем же звуком, с каким скрипели кроссовки Алана на физкультуре — но теперь этот звук был другим, потому что теперь она была другой.

Разминка. Бег по кругу. Кортни задавала ритм, выкрикивая счёт. Эмбер бежала, и её тело отзывалось на каждое движение. Грудь подпрыгивала в спортивном бюстгальтере — не больно, но ощутимо. Бёдра тёрлись друг о друга. Хвост метался по плечам. Она чувствовала, как напрягаются мышцы её ног — другие мышцы, чем у Алана, более длинные, более гибкие.

Алан внутри неё вспомнил свои собственные пробежки. Тяжёлые шаги. Пот, заливающий глаза. Одышка. Теперь дыхание было лёгким, размеренным. Сердце билось быстро, но не задыхалось.

Растяжка.

Они сели на пол, раздвинули ноги в шпагате. Эмбер сделала это легко — её новые связки, её новые суставы были созданы для этого. Она наклонилась вперёд, коснувшись грудью пола, и почувствовала, как растягиваются мышцы внутренней стороны бедра. Где-то на границе сознания Алан отметил: я никогда не мог так растянуться. Я вообще не мог.

Пирамида.

Они строились. Первый ярус — четыре девушки на коленях. Второй ярус — Эмбер и Келли, стоящие на плечах первого. Третий — самая маленькая, Сара, которую должны были поднять на вытянутых руках. Тренер ходила вокруг, выкрикивая указания.

— Эмбер, держи спину! Колени не сгибай! Улыбка! Ты должна улыбаться, даже когда падаешь!

Эмбер стояла на плечах Меган. Та была крепкой, мускулистой, и её плечи дрожали от напряжения. Эмбер выпрямилась, развела руки в стороны — и на мгновение она была выше всех. Она видела весь зал: трибуны, флаги, тренера внизу, лица девушек, смотрящих на неё снизу вверх. Её юбка колыхалась, и она знала, что те, кто стоит внизу, видят её трусики — розовые, шёлковые, с крошечным бантиком. Но это было нормально. Это была часть формы. Часть образа.

— Хорошо, Эмбер! Отлично! — крикнула тренер. — А теперь — спуск!

Она спрыгнула. Приземлилась на обе ноги — легко, пружинисто, без боли в коленях. Её тело было создано для этого. Не просто создано — оно любило это. Любило движение, ритм, координацию. Любило быть частью стаи.

И Алан внутри неё — Алан, который никогда не был спортивным, который ненавидел физкультуру, который всегда чувствовал себя не в своей тарелке среди потных, орущих парней, — Алан чувствовал... радость? Облегчение? Принятие?

Да.

Здесь я на своём месте, — подумала Эмбер. Или Алан. Они уже не различали, кто из них думает.

---

Конец тренировки.

Полтора часа пролетели как одна минута. Эмбер была мокрой от пота — но это был другой пот, не тот, что покрывал тело Алана после физкультуры. Тот был липким, с запахом подростковой феромонной бури. Этот был лёгким, почти сладким, и когда она промокнула лоб полотенцем, на ткани остался тонкий след тонального крема.

Раздевалка.

Девушки ввалились в неё шумной, разгорячённой толпой. Пар, смех, запах дезодорантов. Шкафчики открывались и закрывались с металлическим лязгом. Кто-то включил музыку — ритмичный поп, под который Кортни начала танцевать прямо на скамейке, виляя бёдрами.

— В душ, в душ! — скомандовала она. — Кто последняя — тот моет полы после матча!

Эмбер не нужно было повторять дважды.

Душевая была общей — длинный зал с рядом леек, без перегородок. Алан никогда не был в общей душевой для девочек (да и для мальчиков избегал — всегда ждал, пока все выйдут, прежде чем раздеться). Эмбер вошла без колебаний. Стянула топ через голову. Спустила юбку. Расстегнула бюстгальтер — и её грудь вывалилась на свободу, тяжёлая, с красными следами от косточек. Стянула трусики — те самые, розовые шёлковые, теперь пропитанные потом, — и бросила их в корзину для грязного белья.

Она стояла голая среди других голых девушек. Её тело было одним из многих. Грудь, бёдра, киски — всё это было обыденным, повседневным. Никакого стыда. Никакого возбуждения. Алан внутри неё, ошеломлённый, смотрел вокруг и не верил своим глазам. Я видел это в порно. Я мечтал об этом. Но это другое. Это просто... жизнь. Они просто моются.

И Эмбер мылась. Вода текла по её плечам, по груди, по животу. Рядом Келли тёрла мочалкой спину, и её большая грудь колыхалась в такт движениям. Кортни мыла голову, и пена стекала по её лицу, закрывая глаза. Меган болтала с кем-то о домашнем задании по алгебре, и её голос перекрывал шум воды.

— Эмбер! — окликнула её Кортни. — Ты слышала про Мишель?

— Нет, — Эмбер повернулась, подставляя спину под струи.

— Она беременна. Серьёзно. Я думала, у неё просто живот, а она вчера в туалете плакала. Две полоски.

— О Боже, — Келли перестала тереть спину. — От кого?

— Говорит, от Маркуса. Но я не верю. Маркус говорил, что у них ничего не было.

— Маркус врёт, — вставила Меган. — Все парни врут.

— Не все, — сказала Эмбер, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Девушки переглянулись.

— О-о, — Кортни ухмыльнулась. — Защищаешь Джастина? Он тебе не изменяет?

— Нет. — Эмбер намылила руки и провела ими по животу, по бёдрам, по киске — привычный, автоматический жест. — Он хороший.

— Все они хорошие, пока не появятся доказательства, — философски заметила Меган. — Вот я встречалась с Тревором, и он был просто душка. Цветы, конфеты, в кино водил. А потом я зашла в раздевалку после игры — и он там с Кристиной, и его рука у неё в трусах. Буквально.

— Фу, — сморщилась Келли.

— Именно. Я ему этими же трусами по лицу и ударила.

Смех. Эхо разнесло его по душевой, отражая от кафельных стен.

Эмбер повернулась к стене. Вода текла по её спине, и она смотрела на кафель — белый, с голубой полоской по краю, — и думала о Джастине. О его руках на её талии. О его губах на её шее. О том, как он сказал: «Ты классная, Эмбер. Правда». И о том, что он говорил это раньше — другим девушкам? Бритни? Кристине? Скольким ещё?

Ревность. Это чувство было новым. Алан никогда не ревновал Джастина — он просто смотрел издалека и ненавидел себя за это. Эмбер ревновала. И ревность была горячей, острой, она скручивала живот (почти как спазмы, которые обещала Карен) и заставляла пальцы сжиматься в кулаки.

— Не бери в голову, — сказала Кортни, будто прочитав её мысли. Она подошла ближе, встала под соседнюю лейку. Вода текла по её лицу, но она не закрывала глаза. — Джастин — не Тревор. Я знаю его с начальной школы. Он надёжный.

— Спасибо, — прошептала Эмбер.

— Но если он всё-таки... — Кортни улыбнулась, и её улыбка была острой, как лезвие. — Мы ему устроим. Да, девчонки?

— Да! — хором отозвались Келли и Меган, и даже Сара, которая молчала всё это время, кивнула.

Эмбер улыбнулась в ответ. Впервые за этот бесконечный день она почувствовала себя не просто женщиной. Не просто бывшим мужчиной. А частью стаи. Сестрой.

Душ закончился.

Они вытирались, болтали, наносили лосьон на ноги (Алан никогда не понимал, зачем девушки это делают — теперь Эмбер знала: чтобы кожа была гладкой, чтобы юбка скользила по бёдрам, как шёлк). Одевались. Кортни одолжила Эмбер свой фен, и она сушила волосы, глядя в зеркало на своё новое лицо. Оно больше не казалось чужим.

— Эй, — Келли подошла сзади. — Ты идёшь на вечеринку в субботу? У Бритни. После матча.

Эмбер замерла. Бритни. Та самая.

— Не знаю, — сказала она.

— Пойдём. Будет весело. Выпивка, танцы. Маркус обещал привести своих друзей из колледжа.

— Я подумаю.

— Джастин будет, — добавила Келли, подмигнув. — Так что ты просто обязана.

Эмбер кивнула, хотя в животе поселился холодный комок. Вечеринка. У Бритни. С выпивкой. С танцами. С Джастином. И — Алан внутри неё добавил — с её бывшими одноклассниками, которые увидят её в юбке, в макияже, с новым именем.

Я готова?

Ответа не было.

---

Раздевалка опустела.

Девушки расходились — кто на автобус, кого забирали родители, кто шёл пешком. Эмбер задержалась. Она сидела на скамейке, уже одетая, и прокручивала в голове события дня. Утро — она была Аланом, и он ударил Карен в живот. День — она стала Эмбер, и Джастин вошёл в неё. Вечер — она тренировалась с командой, и пот стекал по её груди, и она стояла на плечах другой девушки.

Алан внутри неё больше не кричал. Он просто был. Тихий, ошеломлённый, но живой. Он смотрел на всё это — на её гладкие ноги, на её розовые ногти, на её отражение в зеркале — и не мог решить: это ад или рай? Наказание или награда?

Эмбер встала. Закинула сумку на плечо. Посмотрела на свой шкафчик — на фотографию Джастина, на сердце, нарисованное маркером. Провела пальцем по его лицу.

— Завтра, — сказала она себе. — Завтра всё будет по-настоящему.

И вышла в коридор.

За дверью была школа — пустая, гулкая, вечерняя. И где-то в другом конце коридора, возможно, Карен всё ещё сидела на диване, не подозревая, что её проклятие сработало лучше, чем она могла мечтать.

Глава четвёртая: Правила пикапа

Вечерний воздух был густым и сладким — августовская духота ещё не сдалась сентябрю, и асфальт школьной парковки дышал жаром, накопленным за день. Эмбер вышла через боковую дверь спорткомплекса и на мгновение замерла, привыкая к тишине. После полутора часов криков, топота, музыки и девчачьего гомона эта тишина была почти физической — она давила на барабанные перепонки, как вата.

Сумка оттягивала плечо. Мышцы ныли — приятной, заработанной болью. Внутренняя сторона бёдер, икры, поясница — каждое движение отдавалось эхом в тех самых мышцах, которых у Алана никогда не было. Она перекинула сумку на другое плечо и зашагала через парковку.

Машин было мало. Школьный автобус давно ушёл. Пара учительских седанов, чей-то пыльный пикап, мотоцикл тренера — и серебристый «Мустанг» у самого выезда, наклонённый к закатному солнцу так, что лобовое стекло горело оранжевым. Эмбер скользнула по нему взглядом и отвела глаза — Алан знал эту машину. Алан провожал её глазами каждое утро.

И, разумеется, из машины вышел он.

Кайл.

Выпускник. Капитан футбольной команды. Широкие плечи, квадратная челюсть, тёмные волосы, уложенные гелем в небрежный беспорядок — тот самый, на который уходит двадцать минут перед зеркалом и ещё десять, чтобы сделать вид, что ты вообще не старался. Алан знал его запах — смесь дорогого дезодоранта и травы после стрижки — ещё с тех пор, как Кайл в прошлом году зажимал какую-то десятиклассницу у шкафчиков и Алан прошёл мимо слишком близко.

Теперь Кайл смотрел на неё.

— Эй, — его голос был низким, ленивым, как у человека, который никогда никуда не спешит, потому что мир ждёт его. — Ты из группы поддержки, да? Я видел тебя на тренировке.

Эмбер остановилась.

Алан внутри неё сжался. Кайл. Это Кайл. Он на два года старше. Он на меня... на неё... смотрит.

— Да, — ответила она, и её сопрано прозвучало выше, чем она хотела бы. — Я новенькая. Ну, в смысле, не новенькая, но... в команде первый сезон.

— Я заметил.

Он улыбнулся. Его зубы были белыми на фоне загара — Алан помнил, что Кайл работал летом спасателем в бассейне и все девчонки ходили там без лифчиков. Но теперь Эмбер видела эту улыбку иначе. Не как объект зависти и смутного, подавленного влечения. А как хищник видит улыбку другого хищника. Или — как жертва?

Она ещё не разобралась, кто она в этом раскладе.

— Садись, — Кайл кивнул на пассажирскую дверь. — Подвезу. Ты же пешком? А тут до жилых кварталов минут двадцать. И темнеет уже.

Он не спрашивал «хочешь?». Он сказал «садись». Алан в прежней жизни бесился от такого тона — так говорили парни, у которых было всё: мышцы, уверенность, отцы с деньгами, — и которые не сомневались, что любая девушка в радиусе мили мечтает оказаться в их машине. Но Эмбер — Эмбер, чьи новые гормоны всё ещё танцевали в крови после секса с Джастином, после пирамиды, после душа в стае, — Эмбер почувствовала, как этот тон отзывается в ней волной тепла. Он был властным. Он был мужским. Он был... возбуждающим.

Нет, — подумал Алан внутри. Нет, он мудак. Он всегда был мудаком. Он однажды дал мне подзатыльник в коридоре просто так.

Он смотрит на меня, — ответила Эмбер мысленно, и в этом ответе не было страха. Только любопытство. И опасное, пьянящее чувство власти. Он смотрит на меня так же, как Джастин. Он хочет меня. Капитан футбольной команды хочет меня.

— Ладно, — сказала она вслух. — Только мне домой нужно. Мама ждёт.

— Успеем.

Кайл открыл перед ней дверь — галантный жест, автоматический, как дыхание. Она скользнула на пассажирское сиденье, и кожа салона была горячей от солнца даже сейчас, в начале седьмого. Юбка задралась выше колен — она поправила её, но ровно настолько, чтобы приличия были соблюдены, а интерес Кайла — подогрет. Эмбер знала этот баланс. Знала телом. Знала инстинктом, которого у Алана никогда не было.

«Мустанг» завёлся с низким, утробным рыком. Кайл вырулил с парковки, положив одну руку на руль, другую — на спинку её сиденья. Его пальцы почти касались её плеча. Почти.

— Как тебя зовут?

— Эмбер.

— Красивое имя, Эмбер.

Алан внутри неё фыркнул: Серьёзно? «Красивое имя»? Это твой лучший подкат? Но Эмбер опустила ресницы и улыбнулась краешком губ — жест, которому её никто не учил, который пришёл из ниоткуда, из глубин её новой ДНК.

— Спасибо.

Они ехали молча минуту-другую. За окнами проплывали знакомые улицы — Алан знал здесь каждый поворот, каждый дом, каждую трещину в асфальте. Он ездил по этим улицам на автобусе, на велосипеде, ходил пешком. Но никогда — в «Мустанге» Кайла, с его рукой на спинке сиденья, с запахом его одеколона в кондиционированном воздухе.

— Слушай, — Кайл повернул голову, и его глаза скользнули по её профилю: высокие скулы, припухшие губы, светлые волосы, забранные в хвост, — я хотел заехать на заправку. Бак почти пустой. А напротив — кафешка, «У Билли». Ты голодная?

Эмбер была голодной. Она не ела с самого утра — то есть Алан не завтракал, потому что кипел от ярости, — но её новый желудок, кажется, жил по другим законам. Однако важнее голода было другое: Кайл не просто предлагал подвезти. Он предлагал продлить поездку. Он не хотел везти её сразу домой.

Он клюнул, — пропела внутри Эмбер та часть, которая была создана Карен, — кокетливая, хитрая, знающая себе цену. Он реально клюнул.

Он тебя на два года старше, — возразил Алан. Он капитан. Он трахает всё, что движется. Ты для него — просто очередная...

Я для него — Эмбер. И я хочу есть. И — посмотрим, что будет.

— Да, — сказала она вслух. — Вообще-то, голодная.

— Отлично.

Кайл улыбнулся снова — на этот раз шире, искреннее, — и прибавил газу. «Мустанг» взревел и понёсся по вечерним улицам, разбрызгивая последние лучи заката.

Заправка вынырнула из-за поворота — яркая, освещённая неоновыми лампами, которые только начинали разгораться в сумерках. Колонки, навес, магазинчик с газировкой и чипсами. Кайл притормозил у третьей колонки, заглушил двигатель и повернулся к ней.

— Я быстро. А ты иди пока в кафе. Займи нам столик. Я буду через пять минут.

Она вышла. Воздух снаружи пах бензином и нагретым асфальтом. Она пересекла дорогу — Кайл смотрел ей вслед, она чувствовала его взгляд на своих икрах, на коленях, на том, как юбка колышется при каждом шаге. Алан в прежней жизни не знал, что значит идти, зная, что на тебя смотрят. Теперь она знала. И это было странно — быть объектом. И в то же время — быть субъектом. Потому что она решала, как идти: медленно, плавно, покачивая бёдрами чуть больше, чем нужно для простой ходьбы.

Кафе «У Билли» было тем самым местом, куда Алан приходил после школы — когда были деньги на карманные расходы, — и заказывал картошку фри с молочным коктейлем. Он сидел у окна, жевал и смотрел на проезжающие машины. Здесь ничего не изменилось. Красные виниловые диванчики, столы с пластиковой столешницей, музыкальный автомат в углу, который играл только классический рок и кантри. Запах жареного лука и кофе. Официантка за стойкой — та же, что и всегда, пожилая женщина с бейджиком «Дотти», — подняла глаза, но не узнала её. Конечно не узнала.

Эмбер выбрала столик у окна. Села. Поправила волосы, вытащила заколку и позволила хвосту рассыпаться по плечам — так она выглядела старше, загадочнее. Она не знала, откуда взялся этот жест, но он был правильным. Он был Эмбер.

Через пять минут — ровно пять, она посмотрела на часы на стене — входная дверь звякнула колокольчиком, и вошёл Кайл. Он успел снять толстовку, завязав её рукава не поясе, оставшись в футболке поло, обтягивающей его плечи. В руке — две бутылки газировки из магазинчика на заправке. Он поставил одну перед ней, одну перед собой и сел напротив.

— Тут кормят нормально? — спросил он, оглядываясь.

— Нормально, — ответила Эмбер. — Картошка хорошая. Бургеры тоже.

— Ты часто здесь бываешь?

«Ты даже не представляешь», — подумал Алан внутри.

— Иногда, — сказала Эмбер.

Подошла Дотти с блокнотом. Её глаза — выцветшие, но острые — скользнули по Эмбер, по Кайлу, по тому, как близко они сидят.

— Что будете?

— Мне бургер, двойной, с беконом, — сказал Кайл, не глядя в меню. — И колу.

— А тебе, милочка?

Эмбер открыла меню. Её желудок — новый желудок, поменьше, чем у Алана, — заурчал. Но она знала, что нужно заказывать. Чирлидерши не едят двойные бургеры. Она вспомнила, как Келли в раздевалке говорила о салатах, и Меган жаловалась, что набрала полфунта за выходные.

— Салат «Цезарь», — сказала она. — И диетическую колу.

Кайл поднял бровь, но ничего не сказал.

Когда Дотти ушла, он откинулся на спинку диванчика и посмотрел на неё — уже не так, как на парковке. Тогда он оценивал. Теперь он изучал.

— Значит, Эмбер, — сказал он. — Расскажи о себе. Ты в группе поддержки первый год, но я тебя в школе видел. Точно видел. Как твоя фамилия?

Эмбер открыла рот. И закрыла. Фамилия. У неё была фамилия — она знала, что у неё есть фамилия, — но какая? Карен не называла фамилию там, в спальне. Карен говорила «твоё имя — Эмбер», но фамилия...

И тут её губы произнесли:

— Уильямс. Эмбер Уильямс.

Имя выплыло из ниоткуда — и в то же время она знала его всегда. Эмбер Уильямс. Это звучало правильно. Так же правильно, как «меня зовут Эмбер».

У Алана была фамилия Миллер, — прошептал Алан внутри. Алан Миллер. Но теперь...

— Уильямс, — повторил Кайл, пробуя на вкус. — Точно. Ты же ещё и в хоре? Сопрано?

— Да.

— Я слышал. Вы на прошлой неделе пели на ассамблее. У тебя голос — просто ангельский. Серьёзно. Все пацаны обсуждали.

Эмбер опустила глаза. Щёки вспыхнули — не от стыда, а от удовольствия. Алан никогда не слышал комплиментов своему голосу. Его голос ломался, петушился, срывался на писк. А теперь — «ангельский». «Все пацаны обсуждали».

Сознание раздвоилось. Одна часть — та, что была Эмбер, — наслаждалась. Вторая — та, что помнила, каково это, когда на тебя не смотрят, когда ты невидимка, когда ты тот самый пацан, который обсуждает чужие голоса, — чувствовала странную, горьковатую ревность. К самой себе.

— А ты? — спросила Эмбер, потому что нужно было что-то спросить в ответ, потому что таков был ритуал. — Ты капитан. Колледж уже выбрал?

И Кайл заговорил.

Он говорил о футбольных стипендиях, о том, как его отец хочет, чтобы он пошёл в бизнес-школу, но сам он мечтает о спортивной карьере. О лагере, где он работал летом. О своей машине, которую собирал по частям с дядей. О тренере, который его не понимает. Обо всём и ни о чём.

Эмбер слушала. Или делала вид, что слушает. На самом деле она наблюдала. Как движется его кадык, когда он говорит. Как напрягаются предплечья, когда он жестикулирует. Как он улыбается — очаровательно, открыто, — уверенный, что она уже его.

И Алан внутри неё тоже наблюдал.

Он никогда со мной не разговаривал. Ну, то есть разговаривал — «эй, мелочь, подвинься», «эй, Миллер, ты уронил учебник». Но не так. Никогда не так. Как с равным. Как с интересным человеком. Как с... девушкой, которая ему нравится.

Он не с тобой разговаривает, — поправил он сам себя. Он с Эмбер.

Я — Эмбер.

Да. Теперь — да.

Принесли еду. Кайл вгрызся в бургер с той же животной уверенностью, с какой делал всё остальное. Кетчуп капнул на его подбородок — он стёр его тыльной стороной ладони, и этот простой жест почему-то заставил Эмбер сжать бёдра под столом. Её салат был свежим, хрустящим, с кусочками курицы и пармезаном — она ела медленно, аккуратно, как учило её новое тело. Никаких спешащих движений. Никаких крошек на юбке.

— Ты встречаешься с кем-нибудь? — спросил Кайл внезапно, отрываясь от бургера.

Вопрос был прямым, как удар. Так Кайл играл — без полутонов, без обходных манёвров. Алан помнил это по раздевалке, по его рассказам: «Я просто спросил, и она сразу растаяла». Но сейчас этот удар был направлен на неё.

Эмбер подняла глаза от салата.

— Вообще-то, да. С Джастином.

Имя повисло в воздухе.

Алан внутри неё замер. Ты сказала это. Ты действительно сказала это. До этой секунды он не был уверен — защитит ли она их? Предаст ли? Для Эмбер Джастин был первым мужчиной, который вошёл в её тело. Но для Алана Джастин был... всем. Тем, на кого он смотрел годами. Тем, с кем он только что пережил самое интимное, что только можно вообразить.

Я защитила его, — подумала она с удивлением. Я защитила нас.

Кайл не изменился в лице. Только улыбка стала чуть шире, чуть опаснее.

— Джастин, — повторил он. — Хороший парень. Я его знаю. Играет в защите.

— Да.

— И он... — Кайл отпил колы, не сводя с неё глаз. — Он знает, что ты сейчас здесь? Со мной?

— Я не спрашивала у него разрешения, — сказала Эмбер, и её голос прозвучал острее, чем она хотела. — Я просто ем салат.

Кайл рассмеялся. Смех у него был приятным — глубоким, раскатистым, — и несколько посетителей кафе обернулись.

— Мне нравится твой стиль, Эмбер Уильямс.

Он доел бургер. Она доела салат. За окном совсем стемнело, и неон заправки отражался в луже на асфальте, как расплавленное золото. Дотти принесла счёт, и Кайл взял его раньше, чем Эмбер успела потянуться за сумочкой.

— Я угощаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Они вышли. Воздух стал прохладнее, и Эмбер поёжилась — её тонкая кофта группы поддержки не была рассчитана на вечернюю прохладу. Кайл заметил. Встряхнул свою толстовку — ту самую, с эмблемой футбольной команды, — и накинул на её плечи. Ткань была тёплой от его тела, тяжёлой, пахнущей им. Эмбер закуталась в неё, и это было похоже на объятие.

— Спасибо, — сказала она тише.

— Не замёрзнешь.

Он снова открыл перед ней дверь машины. Снова та же галантность. Снова его рука на спинке её сиденья, когда они выезжали с заправки. Но теперь что-то изменилось. Теперь между ними было сказанное вслух имя — Джастин — и это имя создавало границу. Или вызов. Или и то и другое.

— Я рад, что ты согласилась поесть, — сказал Кайл, глядя на дорогу. — Серьёзно. Приятно поговорить с девушкой, у которой есть мозги, а не только...

Он не закончил, но Эмбер поняла. А не только сиськи. Хотя у неё, конечно, были и сиськи. И он это заметил. Он заметил всё.

— Ты тоже... нормальный, — сказала она. — Для футболиста.

Он фыркнул.

— Ты мне дерзишь. Мне это нравится.

Они ехали по ночным улицам. До её дома оставалось пять минут, четыре, три. Эмбер смотрела в окно на мелькающие огни и думала о том, что скажет мама. Мама — которая, по версии Карен, всегда знала Эмбер как дочь. Мама, которая помнила Алана как сына. Или не помнила? Магия Карен переписала реальность, и где-то там, в этой новой реальности, в их доме не было комнаты Алана. Была только комната Эмбер. И мама пришла с работы. И нужно было что-то сказать о тренировке. И о Джастине. И о том, почему она пахнет чужой толстовкой.

И о том, что через две недели у неё начнутся месячные.

Месячные. Я так и не спросила Карен — когда именно? Как это будет? Будет ли больно так же, как тот первый спазм? Или хуже?

Алан внутри неё молчал. Он думал о том же.

— Вот здесь, — сказала Эмбер, когда «Мустанг» подъехал к её дому.

Кайл припарковался у тротуара. Свет в гостиной горел — мама уже дома. Час назад она вернулась с работы, и Карен, наверное, уже успела рассказать ей свою версию событий. Или не успела. В любом случае, Эмбер нужно было войти в этот дом и встретиться с последствиями.

— Спасибо за ужин, — она начала снимать толстовку, но Кайл остановил её жестом.

— Оставь. Вернёшь в школе.

— Ладно.

Она вышла из машины. Её сумка снова оттягивала плечо. Волосы рассыпались по воротнику его толстовки. Она наклонилась к открытому окну.

— Пока, Кайл.

— Пока, Эмбер.

И затем — пауза. Он смотрел на неё, и она смотрела на него, и в этой паузе было всё, что не было сказано за ужином и в машине.

— Если что, — добавил он тихо, — Джастин — счастливчик. Спокойной ночи.

«Мустанг» взревел и унёсся в темноту.

Эмбер стояла на тротуаре перед своим домом. В окне гостиной двигалась тень — мама. В соседнем окне — свет в комнате Карен, и тень, склонившаяся над учебником. Или над телефоном. Или над новым заклинанием.

Она поправила сумку. Заправка, кафе, Кайл — всё это было странным, неожиданным, опасным. Алан внутри неё был измотан. Эмбер снаружи — тоже.

Но где-то глубоко, там, где её новое сердце билось в ритме, заданном Карен, она чувствовала: день ещё не закончен. Самый тяжёлый разговор ждал её за этой дверью.

Она поднялась на крыльцо и взялась за ручку.

— Мам, я дома.

---

Глава пятая: Кровь сиу

Дверь открылась в тепло, в запах лазаньи и в тихий гул телевизора из гостиной.

Эмбер переступила порог, и на мгновение — на одно короткое, дезориентирующее мгновение — она не знала, куда идти. Алан всегда поворачивал налево: его комната была первой от лестницы, с плакатом «Металлики» на двери и вечным скоплением грязных носков в углу. Но теперь левая дверь была другой. Светлое дерево. Табличка с надписью «Amber», выжженная по дереву фигурными буквами и раскрашенная розовым. И запах — не носков, а чего-то цветочного, лавандового, просачивающегося сквозь щель.

— Эмбер, это ты?

Мамин голос. С кухни. Она вышла в коридор, вытирая руки о фартук, и её лицо — усталое, с морщинками вокруг глаз, которые Алан помнил с детства, — осветилось улыбкой. Той самой улыбкой, которую она всегда дарила Карен. Никогда — ему.

— Привет, мам, — сказала Эмбер.

Слово вылетело само. «Мам». Не «мама», не «ма», не то неловкое мычание, которое Алан издавал, когда нужно было обратиться. «Мам» — мягко, тепло, с той интонацией, с какой говорят дочери, а не сыновья.

— Ты сегодня поздно, — мама подошла, поцеловала её в макушку — для этого ей пришлось чуть привстать на цыпочки, потому что Эмбер была выше неё, но ниже Алана. — Как тренировка? Есть хочешь? У нас лазанья с прошлого раза осталась.

— Я ела, мам. В кафе с... — она замялась. — С девочками из команды.

Ложь сорвалась легко. Слишком легко. Алан врал матери постоянно — о том, где был, с кем, почему пахнет сигаретами, — и каждое слово давалось с трудом, приходилось заранее репетировать. Эмбер соврала, не задумавшись, и голос даже не дрогнул.

— Ну и хорошо. Иди переодевайся, ты вся пропотела. И эта толстовка... Это же не твоя, да?

Эмбер опустила глаза. Толстовка Кайла. Эмблема футбольной команды. Чужая ткань на плечах.

— Одолжила. Верну завтра.

Мама понимающе улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила «я знаю, что ты уже не маленькая, но давай сделаем вид, что я не замечаю», — и вернулась на кухню.

Эмбер пошла по коридору.

Слева — её комната. Прямо — гостиная, откуда слышался голос диктора: бейсбольный матч. Справа — дверь в комнату Карен.

Дверь была приоткрыта.

Эмбер замедлила шаг. Алан внутри неё — замер. Они обе знали: за этой дверью та, кто сделала это. Та, кто произнесла слова. Та, кто превратила его — наказала, наградила, переписала реальность, — и теперь сидит там с учебником или телефоном, возможно, ждёт. Возможно, боится. Возможно, торжествует.

Она толкнула дверь.

Карен лежала на кровати. Телефон в руке, экран светится, наушник в одном ухе. Увидев Эмбер, она вытащила наушник и медленно села. Её глаза — те самые, которые смотрели на Алана с яростью, со слезами, с ледяным удовлетворением, — теперь были настороженными. Изучающими. И, кажется, слегка испуганными.

— Привет, — тихо сказала Карен.

Эмбер закрыла за собой дверь.

Они смотрели друг на друга. Сестра на сестру. Жертва на палача. Или наоборот — в зависимости от того, с какого момента отсчитывать.

— Ты помнишь, — сказала Эмбер. Не спросила — констатировала.

— Да.

— Только ты?

— Только я, — Карен отложила телефон. — Мама думает, что ты всегда была Эмбер. Все так думают. Я проверяла — звонила твоей... нашей классной руководительнице. В журнале — Эмбер Уильямс. Фотографии на телефоне — ты в платье на прошлый день рождения. Всё... изменилось. Кроме меня.

Эмбер опустилась на край кровати. Её стройные ноги в белых гольфах до колена, в юбке группы поддержки, казались чужими на этом покрывале, которое Алан помнил — оно было старым, с выцветшими розами, бабушкино.

— Как? — спросила она. — Как это работает?

Карен покачала головой. Её сломанный ноготь был заклеен пластырем, и она нервно теребила его.

— Я не знаю. Я... — она замолчала, подбирая слова. — Когда ты ударил меня, когда я лежала на полу, я просто... желала. Всем телом. Как будто что-то открылось внутри. И слова приходили сами, я не думала над ними. Они просто лились.

— Как заклинание.

— Да, — Карен посмотрела ей прямо в глаза. — Как заклинание.

Тишина. Телевизор в гостиной бубнил счёт.За стеной, в комнате Эмбер, что-то гудело — может быть, зарядка для телефона. За окном прошла машина, и свет фар скользнул по стене, высветив плакат с какой-то поп-звездой.

— Я ненавидела тебя, — сказала Карен тихо. — В тот момент. Когда ты меня ударил. Я хотела, чтобы ты страдал. Чтобы ты почувствовал всё — боль, унижение, страх. И когда слова начали приходить, я просто... отпустила их.

— Ты не знала, что получится?

— Нет! Конечно нет! — Карен вскочила. Её голос дрожал. — Ты думаешь, я бы стала... если бы знала? Я думала, это просто слова! Я думала, я просто выговариваюсь! А потом ты начал меняться, и я... — она провела рукой по лицу. — Я была так зла, что не могла остановиться. Я наслаждалась. Это было как... как будто кто-то другой взял контроль. Я видела, как твои волосы растут, как лицо меняется, и я не могла перестать говорить. Слова просто шли.

Эмбер слушала. Её новое сердце билось ровно, но где-то в глубине — там, где Алан свернулся в комок, — поднималась волна. Не ярость. Не ненависть. Что-то другое. Понимание? Прощение? Нет, ещё не прощение. Но уже его предвестие.

— Прабабушка, — сказала вдруг Карен.

— Что?

— Прабабушка Агнес. Мамина бабушка. Ты же знаешь семейную легенду — она была из племени сиу. Вышла замуж за белого, переехала сюда, родила бабушку. И якобы у неё были... способности. Она предсказывала погоду. Находила потерянные вещи. Однажды, когда сосед украл у них лошадь, она пожелала ему несчастья, и на следующий день он сломал ногу на ровном месте.

— Это просто семейные байки, — сказала Эмбер.

Но голос её дрогнул. Потому что ещё утром она — он — назвал бы это байками. Но теперь, просидев несколько часов в теле, созданном из слов, в реальности, переписанной желанием, она не могла просто отмахнуться.

— Я тоже так думала, — Карен села обратно на кровать. — Пока сегодня не случилось... это. Я гуглила весь вечер. Пока ты была на тренировке. Сиу, шаманизм, сила желания. Там много такого — вера в то, что слова имеют силу, если вложить в них достаточно эмоций. Если желать всем телом.

— Всем телом, — повторила Эмбер.

Она вспомнила. Вспомнила, как лежала на полу в той, прошлой, спальне, и каждое слово Карен било как молот. «Желаю, чтобы ты имел такие боли каждый месяц». И боль приходила. «Желаю, чтобы ты был девушкой во всех аспектах». И член втягивался внутрь, формируя влагалище. Карен не просто говорила — она выплёскивала ярость, накопленную за годы мелких обид, менструальных болей, снисходительных взглядов Алана и его «ты просто плаксивая девка».

— Ты можешь меня вернуть? — спросила Эмбер, и её голос — сопрано, нежное, ангельское — сорвался на шёпот.

Карен посмотрела на неё. Долго. Молча.

Алан внутри кричал: Верни меня! Сделай всё как было! Я не хочу быть Эмбер! Я не хочу носить юбку! Я не хочу, чтобы Джастин... — и осёкся. Потому что «я не хочу, чтобы Джастин» — что? Трахал её? Но он этого хотел. В том-то и дело. Алан хотел этого годами, только боялся признаться. И теперь, став Эмбер, он наконец получил то, о чём мечтал. И это было лучшим, что с ним когда-либо случалось.

Так хочу ли я вернуться? — тихо спросил Алан внутри. Хочу ли я обратно свои прыщи, свой ломающийся голос, своё одиночество, свою ненависть?

Эмбер смотрела на Карен. Карен смотрела на Эмбер.

— Я не знаю как, — сказала наконец Карен. — Честно. Тогда, в спальне, это просто... произошло. Я могу попробовать. Я могу пожелать обратно. Но я не знаю, сработает ли это. И я не знаю... — она замялась, теребя пластырь на пальце, — ...не знаю, хочу ли я этого.

— Что?

— Ты меня ударил, Алан. Ты ударил меня в живот и назвал тупой сукой. Ты годами вёл себя как мудак — думаешь, я не замечала, как ты на меня смотришь? Думаешь, я не слышала, что ты шептал, когда думал, что я не слышу? «Плаксивая девка», «чёртова гнида»? А теперь ты приходишь и просишь: «Верни как было»?

Эмбер молчала.

— Но, — продолжила Карен, и её голос стал мягче, — ты моя... ты мой... ты моя семья. И я не знаю, может, я перегнула. Может, месячных и пары недель в юбке будет достаточно, чтобы потом... Может...

— Месячные ещё не пришли, — перебила Эмбер. — Ты пожелала, чтобы они у меня были. Настоящие. Но они ещё не начались.

Карен побледнела.

— Значит... они придут?

— Через пару недель. Я чувствую. Здесь, — Эмбер положила руку на низ живота. — Что-то есть. Матка. Она сжимается иногда. Как напоминание.

Они замолчали снова. За стеной телевизор переключился на рекламу — весёлый джингл про стиральный порошок. Мама на кухне гремела посудой.

— Я попробую, — сказала Карен. — Но не сегодня. Сегодня я выжата. Как будто из меня всю энергию выпили. Может быть, завтра. Может быть... — она не договорила.

— Боишься, что не получится?

— Боюсь, что получится, — призналась Карен. — Потому что если получится, это значит... это значит, что у меня реально есть эта способность. И это пугает до чёртиков.

Эмбер встала. Подошла к двери. Остановилась, положив ладонь на ручку — узкую, с розовым лаком на ногтях, руку, которая ещё утром была рукой Алана.

— Ты играешь пай-сестрёнку перед мамой, — сказала она, не оборачиваясь. — Улыбаешься. Делаешь вид, что всё нормально.

— Ты тоже, — ответила Карен. — Ты только что вошла, и мама тебя поцеловала. Ты сказала «привет, мам» своим новым голосом, и она ничего не заметила. Ты тоже играешь.

Эмбер кивнула.

— Я пойду к себе. Устала.

— Спокойной ночи... Эмбер.

Имя прозвучало как пробный камень. Карен произнесла его — не «Алан», не «ты», — впервые без злорадства, без торжества. Просто констатируя.

— Спокойной ночи, Карен.

Эмбер вышла в коридор. Прислонилась спиной к стене. Её ноги в белых гольфах дрожали, грудь вздымалась под чужой толстовкой, а внутри — внутри Алан плакал. Не от горя. Не от радости. От изнеможения. От того, что этот день наконец заканчивался, а он всё ещё не знал, кто он — жертва или счастливчик, наказанный или награждённый.

Из гостиной донёсся мамин голос:

— Девочки, вы уроки сделали? Карен, ты алгебру доделала? Эмбер, ты не забыла про эссе по истории?

— Сделала! — крикнула Карен из-за двери.

— Сейчас буду делать, — отозвалась Эмбер, и это была правда. Эссе по истории. Оно ждало её в рюкзаке. Две страницы о Гражданской войне. Почерком Эмбер Уильямс.

Она открыла дверь в свою комнату. Розовые стены. Кружевное покрывало. Плакаты поп-групп. И отражение в зеркале — светловолосая, стройная, с чужим засосом на шее и чужой толстовкой на плечах.

— Я иду спать, мам, — сказала она, высунувшись в коридор.

— Спокойной ночи, милая.

Милая.

Она закрыла дверь. Села на кровать и разрыдалась — беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую лавандой, чтобы никто не услышал.

---