Сегодня рылась в шкафу в поисках своих старых джинсов. Нашла альбом. Пыльный, старый, с оторванным уголком.
Открыла случайно. И залипла.
Мама. Молодая. Волосы распущены (сейчас она их прячет под платок, но тогда — длинные, чёрные, до пояса). Сидит на какой-то скамейке в парке, нога на ногу, смеётся. Не стесняется. Не прикрывает рот. Просто открыто, громко, заливисто.
Я её такой не помню.
Совсем.
Мама, которую я знаю, всегда молчит или кричит. Середки нет. Она может полдня ходить с каменным лицом, а потом взорваться из-за немытой тарелки. Она никогда не смеётся громко. Если улыбается — быстро, коротко, сразу прячет, будто улыбка — это неприличный поступок.
Я смотрела на фото и думала: кто это?
Нет, я понимаю, жизнь — не сахар. Трое детей (брат — балбес, я — с характером, младший умер в младенчестве, про это у нас вообще не говорят), муж теперь лежит, денег нет, одна тащит. Но ведь не только в этом дело?
Мне кажется, она сама себя съела. По кусочкам. Каждый раз, когда говорила «что люди подумают». Каждый раз, когда надевала платок не потому что хотела, а потому что «так надо». Каждый раз, когда она хотела сказать «нет», а говорила «да».
Помню, мне было лет восемь. Мы с мамой шли с рынка, я ныла, что хочу мороженое. Она сказала: «Рания, я тоже хочу. Но мы не можем себе этого позволить». Я тогда подумала про мороженое. А сейчас думаю — о чём она ещё говорила себе «не можем себе позволить»?
Папа как-то сказал (это было давно, до того, как он замолчал): «Твоя мама — хорошая женщина. Просто она слишком рано повзрослела».
Я тогда не поняла. А теперь понимаю. Она не повзрослела. Она замерзла. Как суп, который оставили на балконе и забыли.
Я сегодня попробовала с ней заговорить. Сказала: «Мама, а ты помнишь, как тебе было шестнадцать?» Она посмотрела на меня так, будто я спросила, помнит ли она, как дышала.
— Нет, не помню, — сказала она и ушла на кухню.
Я не стала догонять.
Может, ей больно вспоминать. Может, она боится. Может, думает: если вспомню, какая я была, — пойму, сколько потеряла.
А может, она просто устала. И у неё нет сил на мои дурацкие вопросы.
Я не хочу в сорок лет смотреть на свою фотку и не узнавать себя. Не хочу бояться громко смеяться. Не хочу говорить «да», когда хочется заорать «нет».
Мама, наверное, тоже не хотела. Просто у неё не было выбора. Или она думала, что не было.
А у меня есть.
Я вечером зашла к папе с фотографией. Сказала ему тихо: «Ты знал маму такой? Весёлой?» Он не моргнул. Но мне показалось — или его пальцы чуть сжались.
Я чувствую, когда он меня слышит.
Ладно. Пора спать. Завтра в школу.