Тридцатое апреля. Если вы живёте во Вьетнаме, это государственный праздник, День воссоединения. Флаги, цветы, выходной. Если же вы принадлежите к многомиллионной вьетнамской диаспоре, разбросанной по всему миру — особенно к тем, кто бежал в 1975-м, — вы называете эту дату иначе. «Чёрный апрель», «День, когда мы потеряли страну», даже «День национального унижения». Одно событие. Два названия. Пропасть между ними — это всё, что нужно знать о той войне.
Представьте себе: город-миллионник, забитый беженцами, военными и иностранцами. Столица государства, просуществовавшего двадцать один год. Через несколько часов от этого государства не останется ничего. И значительная часть населения города знает об этом и пытается исчезнуть — на вертолётах, самолётах, лодках, вплавь, как угодно. А другая часть — те, кто наступает, — точно так же знает, что финал близок.
Как вообще дошло до того, что южновьетнамский режим рухнул не за годы, а буквально за пару месяцев? Чтобы понять, надо отмотать чуть назад — в начало 1975-го.
Скорость, которой никто не ждал
Весна 1975 года. Война во Вьетнаме длится, по сути, десятилетиями — в той или иной форме. Американские боевые части покинули страну ещё в 1973-м, после подписания Парижских соглашений. В Южном Вьетнаме остались советники, технический персонал, военные атташе. И ещё осталась Армия Республики Вьетнам — многочисленная, но, как вскоре выяснится, существующая во многом на бумаге.
Пятого марта 1975 года разведывательное управление министерства обороны США и ЦРУ выпускают совместную докладную записку. Вывод спокойный, почти скучный: Южный Вьетнам продержится как минимум до 1976 года. Текущий засушливый сезон, по мнению аналитиков, не станет для него последним.
Через пять дней после этого документа генерал Народной армии Вьетнама Ван Тьен Зунг — один из главных военных архитекторов Севера — начинает наступление в Центральном нагорье. Город Буонметхуот падает. Южновьетнамское командование принимает решение, которое трудно назвать иначе как катастрофическим: начать передислокацию. Но организованного отхода не получается. Войска откатываются на юг, превращаясь в толпу. С ними перемещаются десятки тысяч гражданских. Хаос нарастает как снежный ком.
Двадцать пятого марта северяне берут Хюэ — древнюю императорскую столицу. Двадцать восьмого — Дананг, второй по величине город Южного Вьетнама. В одном только Дананге, по некоторым данным, в панике скопилось больше трёхсот тысяч человек — военных и беженцев. Техника, вооружение, аэродромы — всё достаётся наступающим. Причём достаётся в таких количествах, что северовьетнамская армия немедленно ставит трофеи в строй и продолжает движение.
В американском посольстве в Сайгоне и в Вашингтоне наступает шок. Офицеры ЦРУ на месте приходят к выводу: остановить это теперь может только бомбардировочная авиация — удары Б-52 по Ханою. Но администрация президента США Джеральда Форда на такое не пойдёт. Война для американского общества закончилась. Конгресс не даст денег. Вопрос лишь в том, как быстро всё рухнет.
Человек, который не хотел спешить
В Сайгоне в этот момент сидит посол Грэм Мартин. Фигура, вокруг которой до сих пор не утихают споры. С одной стороны — кадровый дипломат. С другой — человек, который до последнего отказывался верить в неизбежность краха и, по мнению многих в Пентагоне, страшно тормозил эвакуацию.
У Мартина своя логика. Он опасается, что поспешный вывод американцев спровоцирует панику, которая убьёт больше людей, чем само наступление. Ещё он боится, что южновьетнамская армия, увидев бегство союзников, может развернуть оружие против них же. И главное — он надеется на политическое решение. На переговоры. На то, что Север согласится на поэтапную передачу власти, которая позволит спокойно уйти и американцам, и тем вьетнамцам, кто захочет уехать.
Надежда эта не совсем пустая. Временное революционное правительство Южного Вьетнама — прокоммунистическая структура, которую Север создал как политический фасад, — ещё второго апреля намекает: диалог возможен. Но есть условие: убрать президента Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхьеу.
Тхьеу — человек, который возглавлял Южный Вьетнам с 1967 года. Авторитарный лидер. Умный, жёсткий, но к апрелю 1975-го абсолютно лишённый манёвра. Его армия тает. Американцы помощи не дают. Двадцать первого апреля он выступает по телевидению. Речь, которую запомнят надолго. Тхьеу, едва сдерживая слёзы, обвиняет Соединённые Штаты в предательстве. Говорит, что Южный Вьетнам заставили подписать Парижские соглашения, а потом бросили. Произносит фразу, которая войдёт в историю: от южновьетнамцев требовали невозможного — «засыпать океан камнями».
Сразу после этого он подаёт в отставку. Власть передаётся вице-президенту Чан Ван Хыонгу. Тот продержится ровно неделю.
Кто последний
К концу апреля кольцо вокруг Сайгона сжимается. Сто тысяч солдат Народной армии Вьетнама стянуто к городу. Генерал Ван Тьен Зунг получил из Политбюро приказ: «атаковать с величайшей решимостью в самое сердце логова врага». Кампания даже переименована официально — в Кампанию Хо Ши Мина, с расчётом успеть до дня рождения покойного лидера, 19 мая.
Двадцать седьмого апреля Сайгон впервые за сорок с лишним месяцев подвергается ракетному обстрелу. Двадцать восьмого — северовьетнамские лётчики, бывшие пилоты южновьетнамских ВВС, перешедшие на сторону противника после падения Дананга, наносят бомбовый удар по авиабазе Таншоннят. Шесть бомб. Повреждён самолёт, разрушена часть взлётно-посадочной полосы.
Авиабаза Таншоннят — это не просто аэропорт. Это главный узел эвакуации. Оттуда должны вылетать самолёты с американцами и теми вьетнамцами, кому обещан выезд. Но полоса повреждена. Генерал Гомер Смит — военный атташе США в Сайгоне, то есть главный военный представитель в посольстве, — докладывает послу Мартину: самолётами больше не вывезти. Остаются вертолёты.
Двадцать восьмого апреля президентское кресло занимает уже третий человек за неделю — генерал Зыонг Ван Минь. Прозвище — «Большой Минь». Высокий, грузный. В 1963 году он был одним из тех, кто свергал президента Нго Динь Зьема. Теперь ему достаётся роль ликвидатора. Он известен давними контактами с коммунистами. Есть надежда, что с ним Север будет говорить. Ханой слушать не намерен.
Двадцать девятого апреля начинается то, что американцы назвали Operation Frequent Wind — операция «Порывистый ветер».
Винтокрылый исход
Это крупнейшая вертолётная эвакуация в истории. Чтобы понять масштаб: за сутки с небольшим из Сайгона вывезут больше семи тысяч человек. Но перед этим — безумная логистика, хаос и выбор, кого брать, а кого оставить.
Точки эвакуации — комплекс офиса военного атташе в Таншонняте и посольство США. Но изначально план другой. Посольство должно быть промежуточным пунктом. Людей на автобусах будут свозить в Таншоннят. Потом выясняется, что аэропорт под огнём и туда уже не протолкнуться. Сотрудники посольства, морпехи, гражданские — все перемещаются на крыши.
Американская радиостанция начинает крутить по кругу песню «White Christmas» — «Белое Рождество» в исполнении Ирвинга Берлина. Это сигнал. Услышали — немедленно к точкам сбора. Апрельский Сайгон, влажная жара под сорок градусов, и из динамиков — «I’m dreaming of a white Christmas...».
Вертолёты СН-53 и СН-46 морской пехоты США курсируют между городом и кораблями Седьмого флота, стоящими в Южно-Китайском море. Садятся на крыши, подбирают людей, взлетают. В городе идёт артиллерийский обстрел. Северовьетнамские зенитчики отслеживают воздушные цели, но командование приказывает огня не открывать. В Ханое понимают: чем быстрее американцы уберутся, тем меньше шансов, что Вашингтон вмешается снова.
Посол Мартин до последнего тянет с отъездом. Он хочет вывезти максимум вьетнамцев. Государственный департамент и Белый дом давят. Советник по национальной безопасности Генри Киссинджер требует соблюдать график. В три часа сорок пять минут утра 30 апреля приходит приказ от президента Форда: с этого момента эвакуировать только американцев. Мартин пытается спорить. Бесполезно.
В 04:58 с территории посольства взлетает вертолёт с позывным Lady Ace 09. На борту — посол. У пилота Джерри Берри на колене, жирным карандашом, написано, что он выполняет личный приказ президента. Если бы Мартин отказался садиться, у морпехов была инструкция арестовать его и затащить в вертолёт силой.
В 07:53 утра с крыши посольства поднимается последний вертолёт с морскими пехотинцами. На земле остаются четыреста двадцать южновьетнамцев, южнокорейцев и просто людей, которым не хватило места. Многие из них — сотрудники посольства. Они стоят во дворе и смотрят в небо.
Танки идут во дворец
Примерно в это же время, ранним утром 30 апреля, Народная армия Вьетнама входит в город. Первой идёт 324-я дивизия. Сопротивление разрозненное, но кое-где жестокое.
Мост Ньюпорт — ключевая точка на подступах к центру. Сапёры северян пытаются захватить его, но их отбрасывает 12-й воздушно-десантный батальон южновьетнамцев. Чуть позже к мосту подходит танковая колонна Народной армии. Головной Т-54 подбит. Командир батальона убит. Но численное преимущество подавляет.
У авиабазы Таншоннят — свой последний бой. 81-я группа рейнджеров армии Республики Вьетнам под командованием майора Фам Чау Тая пытается удержать периметр. Они подбивают несколько танков из безоткатных орудий и гранатомётов. Три Т-54 остаются догорать у главных ворот. Но силы слишком неравны. Южновьетнамская авиация с авиабазы Биньтхюи наносит удар по наступающим, уничтожает ещё два танка. Тем не менее к 11:30 северяне прорываются на территорию базы.
А теперь — центральная сцена, которую видел весь мир. 203-я танковая бригада Народной армии Вьетнама, которой командует Нгуен Тат Тай, а политическим комиссаром служит подполковник Буй Ван Тунг, приближается к Президентскому дворцу — Дворцу Независимости. Это здание в центре Сайгона, символ южновьетнамской власти.
Два танка идут к воротам. Танк номер 843 — советский Т-54. Танк номер 390 — китайский Т-59. Долгое время официальная версия гласила, что первым ворота протаранил 843-й. Он бьёт в боковой въезд, крушит металлические створки. Но в девяностые годы французский военный фотограф Франсуаза Демюльдер публикует снимок. На нём видно: 390-й уже внутри, во дворе, а 843-й ещё только подходит к соседним воротам, и из него выпрыгивает командир Буй Куанг Тан с флагом Вьетконга в руке.
Так или иначе, оба танка во дворе. Буй Куанг Тан сбрасывает с крыши флаг Республики Вьетнам — три красные полосы на жёлтом фоне — и поднимает флаг Национального фронта освобождения. Время — 11:30.
Капитуляция без условий
Внутри дворца сидит генерал Зыонг Ван Минь со всем своим кабинетом. Они ждут. Когда в зал входят офицеры Народной армии и Вьетконга, Минь произносит фразу, которая звучит как попытка сохранить лицо: «Мы ждём, чтобы передать вам кабинет министров».
Ему отвечает политический комиссар Буй Ван Тунг. Он говорит коротко: «Вам нечего передавать, кроме вашей безоговорочной капитуляции».
Тунг сам пишет текст заявления о капитуляции, везёт Миня на радиостанцию и заставляет зачитать в эфир. Вот что слышат оставшиеся в городе южновьетнамские солдаты и жители:
«Я, генерал Зыонг Ван Минь, президент администрации Сайгона, призываю вооружённые силы Республики Вьетнам сложить оружие и безоговорочно сдаться силам Освободительной армии Южного Вьетнама. Более того, я заявляю, что правительство Сайгона полностью распущено на всех уровнях».
После этого микрофон берёт сам Буй Ван Тунг и добавляет: «Мы, представители Освободительной армии Южного Вьетнама, торжественно заявляем, что город Сайгон полностью освобождён».
Война окончена. Она длилась без малого тридцать лет, если считать с первого антиколониального восстания, и унесла, по разным оценкам, от полутора до трёх миллионов жизней.
Любопытная деталь о том, как пишется история. Спустя годы полковник Буй Тин, военный журналист, присутствовавший при капитуляции, в интервью западным СМИ заявит, что именно он принимал капитуляцию у Миня и диктовал текст. Многие западные историки это повторят. В реальности капитуляцию принимал Буй Ван Тунг. Тин вошёл во дворец позже. Этот эпизод — хороший пример того, как путаются роли в хаосе таких событий.
Что было потом
Как только стрельба стихает, начинается другая история. Город, который вскоре переименуют в Хошимин, меняется на глазах. Коммунистическая партия Вьетнама приходит всерьёз и надолго.
Сразу же появляются «лагеря перевоспитания». Оценки разнятся, но речь идёт о двухстах-трёхстах тысячах человек — бывших офицерах, чиновниках, сотрудниках южновьетнамского режима. Людей отправляют в трудовые лагеря, где многие проводят годы. Условия тяжёлые: голод, болезни, изнурительная работа. Это не спонтанная месть — это государственная политика по нейтрализации потенциальной оппозиции.
Правительство ставит задачу разгрузить перенаселённый город. Сайгон за годы войны разбух от притока крестьян, бежавших из зон боёв. Теперь их начинают выселять обратно в сельскую местность. Выдача риса бедным обусловлена согласием переехать. За первые два года город покидает, по официальным данным, около миллиона человек.
Эмиграция продолжается и другим путём. Десятки тысяч людей грузятся на лодки и уходят в открытое море. Так рождается феномен «людей в лодках» — boat people. Кто-то добирается до Таиланда, Малайзии, Филиппин. Кто-то тонет в Южно-Китайском море. Точных цифр нет, но счёт идёт на десятки тысяч погибших.
Третьего июля 1976 года Национальное собрание объединённого Вьетнама официально переименовывает Сайгон в Хошимин — в честь лидера, который умер в 1969 году, не дожив до победы. Название приживается далеко не сразу. Многие вьетнамцы и почти все иностранцы продолжают говорить «Сайгон». В самом Вьетнаме сегодня эти два названия существуют параллельно: Хошимин — официально, Сайгон — в быту, на вывесках, в названиях пива и ресторанов.
Лестница в Мичигане и тень посольства
Есть одна деталь, которая связывает апрельский Сайгон с нынешним американским Средним Западом. В городе Гранд-Рапидс, штат Мичиган, находится музей Джеральда Форда. Там, среди экспонатов, — та самая лестница. Металлическая лестница, которая вела на вертолётную площадку на крыше жилого дома рядом с посольством. По ней взбирались люди, чтобы улететь в неизвестность.
Спустя десятилетия, когда США и Вьетнам восстановили дипломатические отношения, здание бывшего посольства вернули американцам. Лестницу демонтировали и перевезли в музей. Сегодня она стоит там как памятник не столько дипломатии, сколько краху дипломатии. Памятник моменту, когда великая держава за сутки свернула своё двадцатилетнее присутствие, оставив за спиной горящий город и очередь людей, которые не попали на последний вертолёт.
Споры о том, можно ли было сделать больше, не утихают. Госдепартамент США позже оценивал общее число вьетнамцев, имевших право на эвакуацию как сотрудники или члены семей, в девяносто тысяч. Посол Мартин докладывал, что к концу апреля вывезли двадцать две тысячи. Разница — это те, кто остался.
Журнал National Review в 1977 году опубликовал статью с утверждением, что коммунисты использовали списки местных информаторов ЦРУ, брошенные в посольстве при эвакуации. Якобы около тридцати тысяч южновьетнамцев были систематически казнены по этим спискам. Документальных подтверждений именно такой цифры и именно такой методичности до сих пор не обнаружено. Но репрессии, безусловно, были массовыми.
А теперь — финальный срез, который многое объясняет. В 1981 году образовательный фонд WGBH берёт интервью у полковника Буй Тина, того самого, который утверждал, что лично принимал капитуляцию. Он рассказывает свою версию событий. Позже, когда Буй Тин порвал с коммунистическим режимом и эмигрировал на Запад, его мемуары подверглись перекрёстной проверке. Выяснились расхождения. В том числе и с рассказом Буй Ван Тунга — реального человека, принявшего капитуляцию.
Это не просто исторический казус. Это показывает, как работает память о войне. Для официального Ханоя 30 апреля — День освобождения. Для вьетнамской диаспоры — День утраты. И между этими двумя полюсами существует целый спектр версий, свидетельств, полуправды и умолчаний. Каждый выбирает ту историю, с которой может жить.
Два флага
Последний образ. Крыша дворца Независимости. Танк 843 стоит у боковых ворот. Танк 390 — во дворе. Лейтенант Буй Куанг Тан бежит по лестнице с флагом Вьетконга. Через минуту флаг уже на флагштоке. Жёлтое полотнище с тремя красными полосами спущено.
Для одних это момент триумфа — конец колониальной эпохи, конец иностранного вмешательства, объединение страны под властью одной партии. Для других — начало «Чёрного апреля», исхода, лагерей, потери дома.
Тридцатое апреля 1975 года — это дата, которая до сих пор раскалывает вьетнамский мир надвое. И раскол этот, судя по всему, не зарастёт никогда. Потому что в такие дни история перестаёт быть абстрактной наукой и становится семейной памятью. Памятью о том, кто успел на вертолёт, кто остался у ворот посольства, кто сидел в бункере, а кто шёл через мост Ньюпорт в танке с красным флагом.
Сайгон пал. Хошимин стоит до сих пор. Но это, как говорят местные, два разных города. Один существует на картах и в сводках новостей. Второй — в памяти тех, кто помнит апрельский полдень, звук вертолётных лопастей и песню «White Christmas», звучащую из радиоприёмников под сорокаградусной жарой.